На несколько секунд прикрываю веки. Нет, я всё понял, ещё когда стоял в кабинете Минами. Но одно дело — понимать, и совсем другое — знать наверняка и делить это знание с кем-то ещё.
— Когда это случилось?
— Когда мне было четырнадцать, — отвечает он почти шёпотом, не поднимая глаз.
Три года… Целых три года назад.
— Почему ты не пожаловался в органы опеки?
Вот теперь он вскидывает голову и смотрит с таким удивлением… Наверное, Ритсу его так затравил, чтобы у него и мысли не возникло кому-то рассказать. Не думал, что стану свидетелем типичного семейного насилия. Опекун воспользовался своим подопечным. Банально до тошноты.
— Что ты имеешь в виду? — настораживается Соби.
— Ты что, идиот? Если бы ты заявил на него, он бы сейчас гнил в тюрьме! Неужели пожалел насильника?
— Сэймей… — Соби резко выдыхает, как будто ему больно, опять опускает голову и хмурится.
Да, так и есть. Амбивалентные чувства — так это называется, насколько помню базовый курс психологии. Агацума не обладает достаточной волей, чтобы пойти и сдать своего дорогого сенсея.
Однако то, что Соби говорит следом, заставляет меня прирасти к подоконнику, с которого я уже собирался вставать, чтобы идти к себе.
— Сэймей, это было не насилие. А… воспитание.
Воображение порой играет с людьми дурные шутки. Оказывается, за последние полминуты я уже успел придумать полную картину произошедшего. Не в красках, к счастью, но довольно подробную и убедительную. И даже успел поверить в то, что всё было именно так, а не иначе.
И вот теперь моя картина расползается рваными клочьями, кривыми, неровными, отвратительными… и почему-то с зеленоватыми оттенками лёгкого страха.
— Ну-ка, повтори, — шепчу я и облизываю губы.
— Никакого насилия не было.
— Хочешь сказать, он тебя не принуждал?!
— Принуждения тоже не было, — у Соби ровный, отрешённый голос, как будто он говорит не о себе, а о ком-то очень далёком. И пустой взгляд под стать.
— Так ты что, ты… Ты… — никогда не испытывал на себя явления под названием «слова застряли в глотке». Теперь же стою, двигаю губами, но звука нет. Наконец голос прорезается. — Ты что… Ты хотел этого?!
— Я не хотел! — Агацума резко поднимает голову. — Но я и… не сопротивлялся.
Оттолкнувшись от трёклятого подоконника, служившего мне опорой последние несколько минут, подхожу к Соби ближе и заглядываю в лицо.
— Повтори. Выходит, он просто тебя поимел, а ты ничего не сделал?
Он с напряжением водит глазами по моим коленям, сглатывает и отвечает шёпотом:
— Я… ничего не сделал.
Это первый и последний раз, когда я бью Агацуму.
Не по Связи, нет. Кулаками. Сначала по лицу, совсем неумело, зато от души. Потом, уже приноровившись, под дых, со всей силы. А когда он сгибается пополам, опять по лицу, несколько раз, пока он не оседает на пол. И там уже завершаю дело тремя крепкими ударами под рёбра. Напоследок не забываю пнуть его в раненое плечо.
Но Соби не издаёт ни звука, только рвано и тяжело дышит и, закрыв глаза, покорно сносит побои.
Когда красная пелена перед глазами спадает, обнажая привычные цвета, заставляю себя успокоиться, несколько раз глубоко вздохнуть и отойти от Агацумы обратно к подоконнику, чтобы упереться в него кулаками и глотнуть прохладного ночного воздуха. У меня трясутся руки, костяшки пальцев сбиты, на них кровь: моя и чужая. В черепе гудит. Но я стою и — чёрт возьми! — дышу, дышу, прилежно дышу, чтобы как можно быстрее прогнать из головы вязкую серую муть.
Странно, но мне даже противно не было. Вспышка ярости вымела всё: начиная с моей хвалёной выдержки и заканчивая иррациональным страхом испачкаться. И эти мысли кажутся сейчас до того абсурдными и смешными, что успокаиваюсь я почти так же быстро, как и закипел.
Вместе со злостью, чувствую, уходит и ещё что-то. Что-то живое и оголённое, как нерв, который взрывался болью, стоило лишь прикоснуться. А сейчас можно сколько угодно тыкать в это же место — мне будет всё-рав-но. Где-то в этом районе обосновалась и злоба. Злость мимолётна, она ушла. А вот злоба осталась. Теперь она прочно засядет внутри, пустит корни, будет подпитывать меня с утра до ночи. Мощный источник, хорошая батарейка, расслабиться не даст.
Услышав за спиной шорох, оборачиваюсь. Агацума медленно подползает к стене и прислоняется спиной и затылком, запрокинув голову назад. Окровавленный рот чуть приоткрыт, закрытые веки дрожат, дышит по-прежнему рвано и резко — наверное, вдыхать больно.
