Раздаётся глухой стук. Такой обычно бывает, если собеседник швырнул трубку на стол. Но хотя бы этого завывания больше не слышно. Закрываю глаза и тру ладонью лицо, мгновенно вспоминая, за что же в том числе я всё-таки так любил уезжать в школу. Ещё неизвестно, где бóльшая нервотрёпка: здесь, под боком у Минами, или дома.
Наверное с полминуты из динамика не доносится ни звука. Я уже начинаю думать, что мама просто разбила телефон, когда вдруг слышу какую-то возню, а потом тихий тонкий голосок:
— Сэймей?
— Рицка…
На этом, в принципе, можно было бы и завершить разговор. Одного его слова достаточно, чтобы по телу разлилось приятное тепло, а по губам расползлась улыбка. Ссора с мамой разом вылетает из головы, даже Минами вдруг становится далёким и неважным. Всё неважно, кроме того, что скоро я вернусь домой, к Рицке.
— Что ты натворил? Мама так кричала…
— Не бери в голову. Она просто не в духе. Лучше расскажи, как твои дела.
— Дела? Хорошо. Сегодня отменили математику, и у нас было два естествознания подряд. Сначала сенсей хотела устроить контрольную, но вместо этого решила, что лучше провести опыт. Прямо в классе. Она велела каждому принести ветки со двора и сделать раствор марганцовки…
Он всё говорит, говорит, говорит, иногда останавливаясь, чтобы перевести дыхание, а я даже не пытаюсь встрять или перебить. И неважно, что именно он рассказывает, — звук его голоса действует лучше успокоительного и большой плитки шоколада вместе взятых.
— Сэймей? — зовёт Рицка, когда проходит добрая минута его рассказа под моё молчание. — Ты ещё здесь?
— Да, кот, я никуда не делся.
— Я знаю, что тебе всё это неинтересно, — говорит он смущённо, — просто не знаю, о чём ещё рассказать.
— Да нет, ты что, мне очень интересно. Правда. Ты ведь рассказывал про опыт с марганцовкой? Мы тоже такой ставили в начальной школе. Срез веток становится малиновым, да?
— Сэймей.
Не получив продолжения, я вопросительно мычу в трубку. Голос у Рицки стал какой-то то ли напряжённый, то ли расстроенный.
— Вообще-то, я сейчас уже про каллиграфию рассказывал. Про то, что у меня не получаются два иероглифа.
— Да? Какие?
В трубке слышится тяжёлый вздох.
— И об этом я рассказал…
— Рицка, ну прости, — смеюсь я. — Я так тобой заслушался, что не совсем запомнил, что именно ты говорил.
— Ладно, я понял.
— Не сердишься?
— Нет. Ты когда приедешь?
— Кот, секреты хранить умеешь? — спрашиваю я таинственно.
— Да.
— Тогда не говори родителям. Я приеду скоро. Точно не скажу, когда именно, но скоро. И очень-очень надолго.
— Надолго? — Рицка, вопреки моим ожиданиям, совершенно не рад. — Сэймей, тебя что, исключили?
Я смеюсь уже в голос.
— Ну спасибо. Твоя вера в меня прибавляет оптимизма.
— Извини, — вот теперь слышно, что он улыбается. — Но ведь каникулы ещё нескоро.
— Приеду — всё расскажу, честно.
— Хорошо. А почему нельзя говорить родителям?
— Ну…
Признаться, я и сам пока не понял, почему не хочу ставить их в известность. Может, потому что не стоит загадывать? А может, потому что им сейчас на меня плевать в той же степени, в какой и мне на них?
— Пусть будет сюрприз.
— Хорошо, я никому не скажу. Обещаю.
— Вот и молодец.
Ещё примерно минут пять мы болтаем совершенно ни о чём: то о Рицкиной школе, то о моей, то банально о погоде и о том, как внезапно наступило лето. Под конец Рицка берёт с меня обещание сводить его в зоопарк, и мы прощаемся.
Уже следующим утром я начинаю предпринимать первые шаги по направлению к выходу из школы. Решив сначала разобраться с обычными уроками, как с самыми простыми, беру табель и, дождавшись окончания завтрака — сенсеи, в отличие от меня, его не игнорируют, — принимаюсь обходить их одного за другим. Кто-то уже знает о моём отъезде, кто-то удивлённо переспрашивает, и мне приходится в двух словах объяснять. Но каждая встреча неизменно заканчивается одним и тем же: табель постепенно заполняется «десятками» без малейших усилий с моей стороны. Нареканий у учителей ко мне нет: все годы я учился исправно. Даже если где-то недосдал домашнюю работу или ошибся в контрольной, они просто закрывают на это глаза. Все и так понимают, что простые уроки в этой школе не слишком-то важны, поэтому выдумывать мне лишние трудности никто не намерен.
А вот с системными дисциплинами дела обстоят уже чуточку сложнее. Из девяти предметов зачёт мне с неба свалился только по двум. Вернее, по одному ещё не свалился, но сомнений в том, что Чияко не заставит меня сдавать эту мутотень, нет.
После обеда решаю начать с меньшего из зол и отправляюсь в кабинет софистики. Поскольку на потоке я действительно лучший, сенсей, только увидев роспись Ритсу в моём табеле, ставит мне высший балл и отправляет с миром. Следующая по «лёгкости» психология личности, и я стучусь в кабинет Уэды-сенсея во время перерыва. Любопытный старик целых десять минут расспрашивает о причинах моего ухода, хвалит за успехи последних лет, выражает надежды непременно увидеть меня в декабре и, лишь когда звенит звонок, а ученики, рассевшись, начинают деликатно покашливать, расписывается в табеле и прощается.
