Окончательно сдавшись и уже не находя никаких запасных ресурсов для спора, подхожу к футону и валюсь на него на спину. Какой кайф! Кажется, горизонтальное положение — это именно то, чего жаждало моё тело последние часы. И в голове окончательно перестаёт стучать в такт сердцу. Полежав без движения несколько секунд, наконец устраиваюсь поудобнее и поправляю подушку. Внезапно обнаруживаю, что одеяло натянуто мне до груди — и когда он, интересно, успел? А главное, как? Я даже не заметил…
— Какой чай ты больше любишь: с бергамотом или с жасмином?
Соби уже шарит на своём огромном столе, откапывая из-под вороха альбомных листов чашку.
— Ни тот, ни другой, — буркаю я, параллельно размышляя, зачем соврал. Потом всё-таки добавляю: — С жасмином.
Подняв голову, успеваю поймать лёгкую улыбку Соби, когда он мельком смотрит на меня. По-моему, он неприлично доволен тем, что я у него остался. Или точнее, тем, что ему удалось меня вынудить.
Раздаётся щелчок электрочайника, и вскоре Соби опускается возле меня на колени, держа в одной руке чашку, а вторую ладонь подставив вместо блюдца. Принимаю чашку, стараясь не коснуться его — если случайно дотронусь, Связь так завопит, что у меня голова взорвётся, сам потом буду за Агацуму хвататься. Не надо, спасибо. Лучше отосплюсь, завтра буду как новенький. Делаю глоток обжигающего чая и жмурюсь от удовольствия. Оказывается, я ещё и дико пить хотел, просто головная боль приглушила все прочие потребности организма.
Несколько секунд Соби сидит рядом, проверяя, в состоянии ли я удержать на весу чашку, потом встаёт и начинает обустраиваться на ночлег сам. Второго футона у него нет, как нет и подушки, и даже кресла. Поэтому он достаёт из комода плед и небрежно расстилает его на полу вдоль стола.
Как пришли, свет мы не включали — всё равно пока сюда тащились и сражались с нескончаемой лестницей, начало сереть, и довольно быстро. Сейчас в комнате стало ещё светлее, и я, грея руки о чашку, с любопытством наблюдаю за тем, что делает Агацума.
Оценив своё лежбище как пригодное, он стаскивает с носа очки, откладывает на стол и трёт ладонью лицо. Потом вдруг замирает, хмурится, аккуратно заводит руку за спину и проводит пальцами вниз по позвоночнику, слепо глядя в пол. Прислушивается, значит. Нам ещё в первый год рассказывали, что Бойцы как-то иначе могут ощущать собственное тело. Я не уловил всех тонкостей, но они вроде бы умеют сосредоточиться на конкретной части тела или органе, чтобы понять, всё ли с ним в порядке.
За эту мысль цепляется и другая, пришедшая, пока я рассматриваю его руку с тёмным широким синяком от многочисленных оков. Всё-таки, если не считать мою болезную голову, Соби сегодня досталось куда больше, причём в разы — ведь он получал лимитеры вместо меня на протяжении четырёх поединков. Могу только представить, насколько он вымотан и как ему наверняка до сих пор больно — не стоял бы он иначе с таким напряжённым лицом, ощупывая поясницу.
Заметив, что я его разглядываю, Агацума заставляет себя вновь принять обычный невозмутимый вид. Помаячив у стола ещё немного, ложится на плед, вытягивается и кладёт руку за голову. Пару раз моргает, глядя в потолок, и закрывает глаза. Мне не слышно даже, как он дышит. Допив чай, отставляю чашку подальше на пол и сам укладываюсь.
Чем дольше лежу, тем явственнее ощущается уже, к счастью, покидающая меня боль. Дьявольское блаженство. Никогда не думал, что можно испытывать удовольствие от боли — чувствуя, как она отступает, возвращая мне клеточку за клеточкой моего же тела. Когда голова перестаёт болеть зверски и начинает болеть не больше обычного в пасмурную погоду, отмечаю, что спать на полу не слишком мягко. Хоть футон и толстый, гладкость пола остро отдаётся в лопатках и пояснице. Какое-то время я шевелюсь и ёрзаю, стараясь устроиться. Потом поворачиваюсь набок, случайно открываю глаза и вижу, что Соби тоже лежит на боку, спокойно глядя на меня.
Занавесок у него нет — благо окна на запад выходят, — и с каждой минутой в комнате становится всё серее. В ленивом предутреннем свете черты его лица кажутся необычайно мягкими. Брови, вопреки обыкновению, не выглядят прямыми изломанными линиями, скулы не напряжены и губы не слились в единую ровную полоску. Взгляд чуть расфокусирован — наверное, из-за отсутствия очков, но зрачки неподвижно застыли на мне. И ресницы опускаются всё плавнее и медленнее.
