Она пошла наверх, но вскоре остановилась, потому что я не последовала за ней. Она заметила, что я задержала взгляд на висящей над камином фотографии, стараясь понять, почему она меня так беспокоила. Теперь она выглядела обычно. Даже совсем не злой.
Что не приблизило меня к пониманию.
– Эй, – сказала Анджали. – На твоем месте я не стала бы здесь задерживаться.
Она поскакала по ступенькам, двигаясь так быстро, что мне пришлось ее догонять.
Мы топали по многочисленным крутым ступенькам, которые лихо закручивались – чем выше, тем сильнее. Я шла за Анджали и тащила за собой чемодан.
Она спросила меня через плечо:
– Что тебя сюда привело? Я сбежала и никогда не смогу вернуться – Нью-Джерси не так далеко отсюда, но я вряд ли встречу здесь кого-нибудь оттуда, так что здесь я чувствую себя в безопасности. А ты?
Она говорила об этом так открыто, так искренне, что я поразилась.
– Я с севера штата, – ответила я. – И я здесь ненадолго – на месяц.
Она как-то странно на меня посмотрела, словно не верила, что я скоро захочу отсюда уйти. Я продолжила подниматься за ней и больше ничего не сказала.
– Это у тебя синяк или что? – Она прижала руки ко рту. – Поверить не могу, что спросила, прости. У меня такое ощущение, что я не думаю, прежде чем говорю…
– Все нормально. – В голову легко и быстро пришла ложь. Похоже, меня вымотала поездка. Возникали проблемы с подробностями. – На меня напали. Выпрыгнули из ниоткуда и… понимаешь…
Секундочку. Эта ложь слишком похожа на правду.
Это произошло всего день назад, но все казалось каким-то расплывчатым, как бывает, когда я выпью. Иногда картинка приобретала четкое изображение. Я видела перед своими глазами зеленый кроссовок с белыми шнурками, а потом этот кроссовок уже устремлялся ко мне размытым пятном, зеленым и белым, грязным и быстрым, и попадал прямо по моему лицу. Это лишь начало. Мне снова стало холодно, как и до этого. Я увидела ветви деревьев, которые трещали, пока я пробиралась сквозь них. Часть леса – слишком темную, слишком густую, слишком далеко от дороги. Что-то происходило с моим ухом или внутри него, как-то странно гудело. Лодыжка сдавалась. На языке наждачка. Боль в лодыжке. И я села.
Это происходило в реальности. Я сидела на ступеньке, а Анджали остановилась чуть выше и смотрела на меня. Вокруг нас крутилась пыль.
– Устала подниматься? – спросила она.
– Мне нужна секундочка, – ответила я.
– Так на тебя напали?
Да, так лучше.
– Они забрали все мои деньги и мамино украшение. Черный опал, очень редкий. Я старалась бороться, но…
Зачем я упомянула опал? Не могла хотя бы об этом соврать? Я поднялась. Лодыжка все еще болела, в ушах раздавался странный свист, а в голове поднялся ураган. Надо было озвучить ей самую настоящую ложь, а не нечто похожее на правду.
– Отстойно. Подожди, что они забрали? Ты сказала, опал?
Она подчеркнула это, словно хотела, чтобы я повторила сама.
Черный опал – не выдумка. Это был гладкий, темный, блестящий камень, который дома иногда носила на пальце моя мама, – он едва держался на моем большом пальце. Она сказала, что много лет назад приобрела его в городе, но никогда не говорила, как смогла позволить себе что-то такое или откуда взяла. Она носила его, когда мы были одни, и прятала в верхнем ящике комода, обмотав голубой хлопковой косынкой, под которую убирала волосы во время уборки дома. Она шутила и называла ее «schmatte», что на еврейском означало «тряпка». Косынка была такой обычной, такой неприглядной, что никто не догадался бы, что в ней хранится нечто бесценное. Очень важное.
Но однажды мама сказала, что больше не может носить опал – это слишком опасно. Мало держать его в ящике комода в старой тряпке. Надо переложить. В последний раз я видела этот камень, когда мы закапывали его ночью, и то через прозрачный пакетик, скрывающий его блеск. Мама положила его в вырытую ямку. Засыпала землей между рядами с помидорами и пригладила поверхность. Сверху мы замаскировали место вырванными сорняками и листьями. Он не помогал нам с огородом. Поэтому никогда его не найдет. Мама сказала, мы вернемся за ним, когда понадобится, и таким образом всегда будем знать, где находится камень. Земля была теплой и влажной. Я почувствовала это своими руками.
– Оно принадлежало моей маме, – сказала я Анджали.
Не грабители забрали у меня опал. Он находился в двух с половиной часах езды к северу от города. Глубоко в земле.
На ее лице отразилось понимание.
– Не важно. Их поймали?
– Кого?
– Лузеров, которые напали на тебя и избили?
– Было темно. В смысле, это мог быть кто угодно.
– Паршиво, – вежливо произнесла она, словно потеряла интерес.
А я потеряла способность рассказывать что-то реалистичное.
