Мы продолжили молча подниматься, и мое внимание привлекли вывешенные на стенах фотографии. За потускневшими рамками прятались черно-белые снимки групп молодых женщин, девушек: они сидели на коленях на полу, на стульях, стояли – словно это снимки класса. Я узнала помещение, где они находились, по мебели, обтянутой плотной пятнистой кожей. Мебель в гостиной из теплого золотистого бархата, а на фотографиях – мрачного серого. На каждом снимке, на стене за девушками, висела она в рамке. Собравшиеся напоминали сестринство, а Кэтрин де Барра – святого покровителя и упрямую королеву.
Первые фотографии были датированы 1920 годом, и десятилетия продвигались вперед по мере того, как мы поднимались.
Но на определенной фотографии у меня перехватило дыхание. Даты совпадали.
Я заметила маму в верхнем ряду, прямо по центру, ближе всех к камину и рамке с фотографией. Мамины губы были темными, волосы коротко острижены и подворачивались к подбородку. Я не могла понять, какого цвета в тот день были ее волосы, так как фотография черно-белая. Нависшая над ней Кэтрин в рамке почти улыбалась. Почти. Фотография была слишком маленькой, чтобы сказать наверняка.
Я старалась смотреть не на нее, а на маму. Она запечатлена с многозначительным взглядом, чувством самосознания, и мне казалось, что стоит припасть ухом к фотографии – и она заговорит. Тогда она была самой собой, и мне стало интересно, каково это. Ей всего девятнадцать, она на два года старше, чем я сейчас.
– Эй, пойдем уже, – позвала меня Анджали. Она поднялась высоко, я даже не слышала когда.
Я дошла до верхнего пролета, после которого ступеньки заканчивались.
– Ну, вот оно. – Она показала на широкое пространство без окон, заполненное возвышающимися грудами обуви. – Какой беспорядок! – сказала она, пиная пушистую тапку. – Я все время им говорю. Здесь даже хуже, чем на четвертом. Так вот, это наша общая комната, поэтому придется с этим свыкнуться.
Я прошла по расчищенной тропинке, осматриваясь. Здесь темно. И жарко. Ко рту подобрались частицы пыли, и их пришлось даже выплюнуть.
В общей комнате стояли несколько кресел, гладильная доска, вешалка для сушки одежды, полностью занятая лифчиками, а открытая дверь вела в общую ванную. На этаже было темно, только из ванной лился свет, и мне пришлось заморгать от внезапной яркости, когда Анджали включила античную лампу. Я чихнула.
– Знаю, – сказала она. – Если у тебя аллергия на пыль, тебе конец. В комнатах хотя бы можно открывать окна.
На стенах этой комнаты расположились четыре двери с числами от одиннадцати до четырнадцати. Десятая, мамина комната, находилась этажом ниже.
Анджали смотрела на дверь в четырнадцатую комнату.
Замерла, не вставляя ключ в замок. Она застыла у двери и даже не прикоснулась к ней.
– Кажется, теперь это твоя комната, – сказала она.
Можно было и не говорить: эта комната принадлежала Лейси.
Анджали вставила ключ в замок. Но не успела его повернуть, как дверь сама открылась изнутри.
Анджали закричала и ухватилась за меня. Я схватила ее за спину. Ключ со звоном упал на пол к нашим ногам. В дверном проеме кто-то стоял.
Я отступила и наткнулась на дерево из лифчиков, но Анджали рассмеялась и сказала:
– Ох, Лейси, ты нас напугала. Я не знала, что ты там. Разве ты не переехала в другую комнату?
– Да, я теперь на втором этаже. Я забыла растение, – сказала девушка. Она держала в руках горшок с обвисшим папоротником.
Эта девушка… Лейси? Живая?
В голове замелькали мысли. Она казалась привидением. Плодом моего воображения. Галлюцинацией. Но Лейси была настоящей – очень похожа на свою маму и очень даже живая, хотя ее семья недавно оплакивала ее внизу. Ее волосы расчесаны и откинуты на спину. Она старалась не смотреть мне в глаза, отводя взгляд. Отразившаяся на лице грусть напомнила мне, как ее отец сжимал мою руку.
– Что, – я едва могла связать два слова, – с тобой
Анджали похлопала меня по плечу, как бы успокаивая.
– Ничего. Просто ее родители пытались забрать ее домой раньше времени, – сказала она. – Вот и все.
– Думаю, я не была готова, – тихо произнесла Лейси. Как будто это не в ее силах, словно это невысказанная судьба, которую она не могла изменить и даже не будет пытаться.
Анджали озвучила это по-другому.
– Иногда миссис Би помогает нам это выяснить, и, если ей приходится иметь дело с нашими семьями, она это делает.
Она сказала это так спокойно, точно с ее собственной семьей имели дело.
– Я видела твою маму, – сказала я Лейси, – и твоего папу, сестер.
Она кивнула и сорвала с растения коричневый лист.
– Они тебе сказали, что она умерла? – спросила Анджали.
– Пропала, – ответила я.
– Похоже, они не так уж тщательно все проверили, – сказала Лейси. – Вещи были старыми.
– Даже девочки не захотели некоторые из них, – отозвалась Анджали.
– Какие-то свитера и одежда, оставленная бывшими жильцами…
– С пятнами или севшая после стирки.
– Мне кажется, там даже были старые занавески.
Анджали кивнула.
– Они увидели то, что им нужно было увидеть, – отметила Лейси.
Анджали засмеялась.
