Моему отцу до сих пор принадлежала галерея, которую он открыл после побега моей мамы: получил наследство, когда умер его отец, и полностью его вложил. Мы всегда знали, где находилось это место, хотя приезжали сюда только раз. Я помнила широкое окно, внутри все белое. Помнила некоторые картины на стенах и уродливую коренастую фигуру в центре на полу – скульптуру чего-то, возможно, какого-то животного, существа. Она была комковатой на ощупь, прохладней, чем я ожидала. На моей руке осталась какая-то слизь, словно скульптура выделяла влагу и была живой. Отец тогда за это накричал на меня.
Что касается отца, я забыла, как он выглядит, но узнала бы его. Он был моим отцом. Он узнает меня, а я его.
Я не хотела его разыскивать. За меня это сделали ноги. Они провели меня по коридору из цветов и привели сюда, за этим. Я скажу ему, кто я такая, и попрошу денег. Тогда смогу обедать и ужинать в ресторанах и купить новый шампунь. Мне не придется думать о залоге в виде опала. Он за всю свою жизнь ни разу не прислал мне алименты, и во время той поездки мы ушли отсюда с пустыми руками. Он был должен мне и моей маме, и я ему об этом скажу. Сначала я этого не понимала, но именно поэтому сюда пришла.
Я видела сквозь стекло висящие на стенах огромные картины – длинные ноги и обнаженные животы, розовая кожа и красные лица, – но искусство меня не интересовало. Я почувствовала, что он близко, дрожь маминой руки в своей. Она никогда и ничего не хотела у него просить. И быстрее отправила бы меня отсюда, прежде чем я вошла бы внутрь и попросила хотя бы десять долларов. Меньше всего она хотела, чтобы я приходила сюда. Она потащила бы меня по тротуару в зеленый квартал.
Но я все стояла и стояла. Он находился по ту сторону стекла, я это чувствовала.
– Я иногда не понимаю искусство, – услышала я за своей спиной. – В смысле, почему всегда обнаженные девушки? Мы настолько особенные, им мало деревьев?
Меня выбил из колеи ее низкий голос.
Я повернулась.
Моне стояла на одной ноге на пожарном гидранте. Спрыгнула и, подойдя ближе, погрузила пальцы в волосы. Сегодня светлые. Ее голые руки мерцали на солнечном свету. И любой художник запечатлел бы их, мускулистые и изогнутые, несмываемой блестящей краской. Интересно, каково быть ею?
Я хотела изобразить гнев, что она нашла меня здесь – предъявить ей это, выбить ее из колеи, – потому что она точно шла за мной от самого дома. Ей пришлось бы.
Но мне понравилась эта мысль. Что она следила за мной.
Она подошла к стеклу, и теперь мы смотрели внутрь – бедро к бедру, плечо к плечу.
– Какая твоя любимая? – спросила она.
Они все казались мне размытым пятном. Повсюду соски, животы и вытянутые носки. У всех девушек на картинах темные волнистые волосы, а в них рука. Это легко могла быть одна и та же девушка.
Моне прищурилась. От дыхания на стекле появилось облачко в виде полумесяца, снятого с неба и улегшегося набок.
– Мне нравится вот та огромная посередине, – сказала она. – На ней она хотя бы не выглядит мертвой на этом отвратительном диване в клетку.
Мое внимание привлекло слово «диван», и я начала рассматривать его, а не нарисованную девушку. Отвратительный диван в клетку – коричневый, прорисованный таким образом, что сам напоминал сгорбленное создание, заплесневелое и пушистое, – подстрекнул воспоминания. Подлокотники высокие, подушки продавлены. Возможно, я где-то его видела.
Моне, наверное, подумала, что я специально игнорирую ее вопрос.
– Не будь такой чувствительной, – сказала она. – Тебе же всегда так говорят, верно?
Я кивнула, потому что так и было. Я была наивной, чувствительной, слишком неуверенной в своем теле. Она меня не знала, но знала это.
– Ты меня преследуешь?
Я попыталась улыбнуться.
Она пожала плечами.
– Это ты вызвала копов. Возможно, думала, что знала то, чего не могла знать. Потому что не должна.
После ее слов улица, залитая солнечным светом, как будто на мгновение потемнела. Я услышала свист ветра, словно вернулась в тот сад, стояла на земле у могилы на коленях, куда не мог дотянуться город. Под ногтями земля. Я тут же это заметила и попыталась ее выковырять, но она застряла глубоко.
– Здесь ты столкнешься с тем, что покажется тебе не совсем логичным. Но не пытайся найти этому объяснения, твой мозг слишком маленький для этого. Так что прекрати сопротивляться.
Под ногтями застряла земля, и я представила, как она, мягкая и темная, просачивается в кровь и оскверняет меня.
– Так почему мы здесь? – спросила Моне, обведя рукой пустую галерею. – Хочешь что-то прикупить, чтобы оживить свою крохотную комнату?
Я фыркнула.
– У меня пятьдесят три доллара.
Только я собралась сказать что-то еще, как увидела его. Я увидела его.
