– Подожди, – сказала я, потому что до сих пор стояла на пороге чего-то важного, и это не было связано с деньгами. Несчастный случай. О котором я не знала. Мамины рассказы крутились вокруг забытых названий улиц и станций метро, клубов, открытых на тот момент, прекративших свое существование групп, о которых я никогда не слышала, фильмов, которые она смотрела в кинотеатрах, теперь заколоченных ставнями, ее приключений в центральном парке, ботинок, купленных на распродаже на улице, где, по ее словам, жила вся обувь, открыток из магазина на Кристофер-стрит, где продавали старинные художественные репродукции и кинокадры – достаточно малопонятных и отвлекающих подробностей, чтобы не сложилась картинка. Кое о чем она умолчала. Я начала подозревать, что она отвлекала меня этими вещами, чтобы оставить при себе наиболее значительную часть своего лета.
Моне потащила меня в другой конец галереи, и вскоре мы оказались у двери. Она перекрыла мне выход рукой.
– Соберись, – сказала она.
Я плакала. Это повторялось. Я смотрела через стекло на улицу, и никто из проходивших мимо не остановился в растерянности, даже не заметил. Мама всегда говорила, что в городе все занимались своими делами. А еще она сказала мне, что только здесь чувствовала себя одинокой.
– Каков план игры? – спросила Моне.
– Игры? Это не игра.
Во время последнего своего визита – в тот день, когда я увидела эту галерею и покинула ее с пустыми руками, – я помнила мамину руку в своих волосах, тепло ее тела, когда она обнимала меня, и чувство безопасности, хотя мы стояли на шумной улице в окружении незнакомцев. Она извинилась за то, что привела меня сюда. Сказала, не стоило так делать. Никакие деньги не стоят того, и мы справимся и без них.
А потом она пообещала мне:
– Тебе больше никогда не придется встречаться с этим мужчиной.
Она не нарушила это обещание. Это сделала я. Сама, в этот самый день.
– Что ты хочешь сделать? – спросила она, понизив голос. – Ему не нравится, что кто-то тянет руки к его кредиткам… Если хочешь, мы могли бы проверить, сколько денег в его кошельке. Кто должен отвлекать?
– Нет, нет, – ответила я, все думая о том несчастном случае. Все думая, откуда он знал о ней то, чего не знала я.
Моне показала на самую большую и уродливую картину на стене, которую объявила своей любимой.
– Иди туда. К ногам этой бедной девушки. Жди там. Я обо всем позабочусь.
Она снова подошла к моему отцу и потянула его прочь. Сказала, ей нужно с ним поговорить.
Я могла бы пойти за ними, но меня кое-что остановило. Картина на стене. Этот диван в клетку. Узор на этом диване. Он задел во мне нужные струны, как знакомое лицо в фильме завладевает твоим разумом, пока не вспомнишь, где ты его уже видела, какую роль уже играл этот актер.
Меня привлекла сама ткань. С узелками и грубая на ощупь. А потом узор и отдельные цвета – болотно-коричневый, тошнотворно-рыжеватый, желтый, как моча. Я прикасалась к нему в реальной жизни.
Этот диван жил в доме моего отца до нашего побега, когда мы практически все оставили в его доме. Он стоял в его студии (гараже), и мне запрещалось на нем сидеть. И вот теперь он запечатлен масляной краской и висит в галерее на Манхэттене, вдали от того гаража, пафосно подписанный
Возможно, отец знал этого художника, но это не объясняло второй момент.
Тема этой картины – девушка.
Ее волосы одинаковы на всех картинах: локоны беспорядочно спускаются ниже подбородка каштановыми волнистыми линиями, словно художник не знал, как с помощью кисти должным образом изобразить волосы. Те же каштановые волнистые линии и лицо занимали каждый холст в этой галерее. Моя рука поднялась к голове, к спутанным и прилизанным из-за влажности в воздухе волосам на затылке, но, если снять резинку, получатся беспорядочно лежащие локоны и, как обычно, непослушные. У меня мамины волосы. Когда она перестала их красить, отросли ее каштановые, грубые, как древесная кора. Как мои.
Волосы – это только начало. У нас одинаковые руки и запястья, практически идентичные. Одинаковые широкие бедра. Большие губы. Он сказал, мы похожи, верно?
На этих картинах моя мама. Она снова была молодой – он изобразил ее с затененными частями тела. Пропорции тела не соблюдались, но я видела мамино лицо с выражением неодобрения на нем. Полное секретов. Она стояла на пороге моей комнаты в подвале и говорила, что меня надо отослать.
Пора уходить. На улице уже потемнело, словно сюда примчалась гроза и захватила весь квартал. Я не слышала шума машин на улице и гула. Сколько мы здесь пробыли?
Через некоторое время появилась Моне и кинула мне кошелек.
– Сколько получается?
Я поймала его. Он был пухлым от карточек и небрежно сложенных денег, и пришлось ловить его обеими руками.
– Что ты с ним сделала?
– Сомневаюсь, что Фред в скором времени сюда выйдет, – сказала она. – Он слегка потрясен, свинья. Когда уходила, он держался за грудь, словно у него не выдержало сердце. Возможно, в конечном итоге его убьет шок.
Она провоцировала меня.
– Что ты с ним сделала? – повторила я.
Она склонила голову.
– Он – Фредерико, – сказала я.
