– Привет, – сказала я. – Винни, иди сюда. – Она шипела и не приближалась ко мне: может, я и находилась в комнате Моне, но она понимала, что я не ее хозяйка. – Она забыла покормить тебя? – спросила я, и тут же подумала, что миску и корм Моне, наверное, оставила на крыше, тем самым переложив заботу о кошке на мои плечи.
Но это не имело значения – кошка была слишком быстрой для меня, для кого угодно. Одним прыжком она перемахнула на нижний уровень пожарной лестницы, затем на забор, а затем скрылась в узком переулке.
Я залезла обратно, но тут заметила, что Моне привязала к лестнице шарф в горошек, которым когда-то подвязывала свои искусственные волосы. А из-под него выглядывала сложенная открытка пастельных тонов.
С кувшинкой.
– Забавно, – сказала я.
Но никого не было рядом, чтобы согласиться со мной.
Мне потребовалось некоторое время, чтобы расшифровать сообщение на обратной стороне, из-за ужасного почерка Моне. Но спустя несколько минут прищуривания и подбора слов я прочитала:
«Если у тебя его еще нет, то проверь тело».
Она не стала писать, что именно. Я и так это знала.
Открытка смялась в моей руке. Я сразу поняла, что она писала про кольцо с опалом и, судя по нацарапанным словам, всегда хотела вернуть его мне. А под телом она подразумевала пустую могилу Кэтрин де Барра.
Все было настолько ясно, словно Моне прошептала мне это на ухо.
Но кое-что я поняла не сразу.
Когда я смотрела на Моне с крыши, то после того, как она бросила вызов физике и доказала, что у нее есть и другая жизнь, она повернулась и посмотрела на меня. И мне показалось, что она словно ждала чего-то. Словно ждала
Я никогда не задумывалась о том, что чувствовала к ней, потому что это было что-то аморфное, что-то запутанное, не поддающееся определению. Может, мне просто хотелось походить на нее, стать такой же безрассудной и в то же время уверенной в себе.
Мне тут же захотелось присесть. Голова горела. Во рту пересохло, а в крошечной комнате, казалось, не осталось воздуха, но не только от моего замешательства, но и от жары первого дня последнего месяца лета. Рубашка промокла на шее. А дыхание стало тяжелым.
Какое-то время в этой комнате жила мама. До того как я появилась здесь, в этих четырех стенах спала и мечтала девушка, которая впоследствии стала моей матерью. И я осознала, что стала одной из них.
Я вылетела из комнаты и бросилась в общую ванную на четвертом этаже – до нее оказалось ближе, чем до моей наверху. Но для этого пришлось переступать через разбросанные туфли. А еще выталкивать фиолетовые туфли на толстом каблуке, которые зацепились за порог и мешали закрыть двери. Но я все же закрыла их и заперла щеколду.
Одна из соседок Моне тут же забарабанила в дверь.
– Это же не твоя ванная! – закричала она. – Эй! Ты же знаешь, что тебе нельзя туда.
– Мне просто нужно попить, – крикнула я в ответ.
Она забарабанила в дверь, но я не открыла ее. А вместо этого включила кран и склонилась над раковиной, поливая холодной водой руки до локтя, чтобы охладиться.
Мама рассказывала мне, как вживалась в роль перед прослушиванием, перед большой ролью в том маленьком фильме. Она закрывалась в ванной, считая, что чем меньше комната, тем лучше, и становилась перед зеркалом. А затем говорила себе, кто она такая. Она смотрела на свое отражение и кричала на себя, пока не начинала верить в свои слова. И только спустя какое-то время, иногда быстрее, иногда дольше, выходила из ванной, веря, что стала тем персонажем, которого собиралась играть.
– А что, если это не срабатывало, – спрашивала я ее. – Что, если ты не верила себе?
– Тогда бы я все еще находилась там, – отвечала она.
Зеркало показывало мое отражение, на которое я с радостью не смотрела месяц. Казалось, что меня избили несколько часов назад, потому что синяки и царапины выглядели свежими и болезненными.
Девушка в коридоре продолжала барабанить в дверь, отчего та дребезжала в дверном проеме, но из-за засова не открывалась. Вскоре к ней присоединилась еще одна. И им обеим срочно понадобилось в ванную. Я открыла дверь, и они чуть не свалились на меня.
– Предоставляю ее вам, – сказала я.
А затем направилась к лестнице.
Выбравшись на улицу, я пошла к воротам, которые вели в сад. Цепь висела не так туго, видимо, кто-то уже ходил в него после раскопок. Зеленый плющ, пробивающийся сквозь решетку высокого забора, жизнерадостно щетинился, словно кто-то – что-то – все еще был там.
Я повозилась с ключом, а затем откинула полицейскую ленту, позволяя ветру унести ее. Ворота открывались наружу, за ними виднелась пышная зелень. Как только я закрыла их, городская суета стихла.
