Звук, проникающий в мои уши, пугает меня. Он тяжелый, задыхающийся.
Это я. Это звук моего собственного дыхания. И оно медленное и более рваное, чем ночь.
Тишина окружает меня, заползая глубоко в голову. Она шелестит словно листья, а затем трескается.
Я все еще здесь.
Вспыхивает свет, и я моргаю, чтобы привыкнуть к нему. Мне тепло, хотя не уверена, что могу двигаться.
В поле зрения появляется пара коричневых ботинок. Когда они приближаются, под подошвой хрустят ветки, и в тот момент я осознаю, что это. Это трещат мертвые руки деревьев.
Свет невероятно яркий, а потом он разделяется на множество лучей. И теперь солнце заслоняет лишь лицо. Сапоги остаются на месте, но лицо отворачивается.
– Я нашел ее, – разносится по лесу низкий голос.
Топот ног, хруст веток в кустах, макушки диких сорняков в вышине, словно я вдали от чего-то зеленого. Воздух пронзает свист, словно кто-то таким образом переговаривается друг с другом, и от этого звенит в ушах. Я не могу ни повернуть голову, ни закрыть глаза, ни открыть их, ни пошевелить хоть какой-то частью тела, ни издать какой-либо звук. Просто не могу. Даже если приложу для этого все свои силы. Я просто часть грязи. И еще один свисток – последнее, что я слышу.
– Я нашла ее, – раздался испуганный голос.
Свет падал на меня и кружил рядом. Это настолько шокировало меня, что я подняла руки, чтобы закрыть лицо. Фонарик держала Анджали, пытаясь заставить меня встать и вылезти оттуда.
Каким-то образом я оказалась не наверху, а внизу. Выбравшись из объятий Анджали, я повернулась к лестнице, чтобы взглянуть на нее, скрывающуюся в темноте, но ее не оказалось. Лестницы нет. Маленькая белая дверь в стене была открыта, но вела в чулан. Я сидела в низенькой нише в стене, из которой нельзя было выбраться наверх, или наружу, или куда-то еще.
– Что ты там делала? – спросила Анджали.
Лейси беспокойно топталась в дверях.
– Ты издавала какие-то странные звуки.
– Кричала и выла, – добавила Анджали.
– Мы подумали, что у тебя в комнате животное, – сказала Лейси.
Они долго еще настороженно наблюдали за мной, хотя и помогли закрыть дверь и застелить кровать. А затем поставили комод на место и подняли стул, который упал у стола.
Казалось, они смирились с нашей жизнью здесь, смирились, что придется провести еще одну ночь под этой крышей. А когда я сказала, что не присоединюсь к ним за ужином, потому что у меня нет денег, чтобы заказать еду, они оставили меня одну.
Я не выходила из комнаты до глубокой ночи.
Было достаточно поздно, но в то же время еще слишком рано, поэтому девушки, живущие со мной на этаже, спали. И я могла принимать душ столько, сколько мне хотелось. Когда я провела рукой по запотевшему зеркалу в ванной, чтобы посмотреть на себя, то поняла, что выгляжу по-другому. Что-то изменилось. Зеркало висело так, чтобы в него смотрелся высокий человек, поэтому мне пришлось поднапрячься, чтобы увидеть в нем свое лицо.
Пар от душа улетал в вентиляцию, не затрагивая зеркала. Синяк под глазом постепенно сходил. Фиолетовый, который, казалось, навсегда окрасил мое лицо, стал бледнее. Царапина на губе почти затянулась. И как только я рассмотрела себя, то поняла, что и от пульсирующей в затылке боли, к которой уже привыкла за последний месяц, не осталось и следа. Мои раны заживали. А голова… стала почти ясной.
Когда я вернулась в свою комнату, мне захотелось начать все сначала, примерить на себя роль нового человека. Я осторожно спустилась по лестнице с наволочкой, наполненной вещами, которые появились у меня за последние четыре недели. Я выгребла все, до чего смогла дотянуться, из-за радиатора и если что-то и пропустила, то только потому, что это оказалось слишком глубоко затолкнуто. Я отложила мамины вещи в сторону и забрала остальное, все до последней вещи. И ей оказался портрет мамы, снятый с гвоздика на стене.
У дверей девушек я оставила вещи из своей коллекции, подношения, которые люди, живущие с Кэтрин де Барра, оставляли ей. Серебряные бусы. Читательский билет. Помаду, перочинный ножик, ленту. Вернула каждую ручку. Возможно, я перепутала некоторые предметы, но сделала это не намеренно.
У меня остались только две вещи. И одной из них был опал.
Он стал скользким от пота, потому что я сжимала его в кулаке. И даже чувствовала трещину на нем, которая, казалось, пыталась разделить его на две неравные части, поэтому я едва сдерживалась, чтобы не подковырнуть скол пальцем и не разломить камень.
Я могла бы оставить его себе, или продать его, или сохранить на случай, если встречу кого-то достойного, чтобы отдать ему. Но кольцо никогда не принадлежало мне. И даже маме, хотя она и хранила его все эти годы.
Поэтому я собиралась проститься с ним. И может, именно это желание толкнуло меня вылезти на пожарную лестницу и преподнести его ночи. А когда я разжала кулак, рука задрожала, а тело охватил трепет, словно я выпускала живое существо.
Я сильно подбросила его, и опал взлетел высоко над крышей, преодолел сад и опустился за оградой.
