Я не могу войти в дом, поэтому стою здесь, снаружи, и довольствуюсь тем, что попадает в поле моего зрения. Я провела здесь, наблюдая за ней, уже несколько ночей, и иногда она сидела на кресле-качалке, которое он поставил в коридоре и не разрешал никуда переносить. Она нянчила меня в нем. Мы нашли его на подъездной дорожке рядом с мусорными мешками в день вывоза мусора вскоре после того, как в наш старый дом заехала новая семья. Мама тогда остановила машину, вышла и некоторое время качалась в нем на гравии, а тот хрустел. «Когда-нибудь оно должно стать твоим», – сказала она. Рывком подняв его, она понесла кресло к багажнику, но оно не влезло туда. Поэтому она запихнула его на заднее сиденье, а две ножки торчали из окна. Когда мама принесла его домой, для него не нашлось места в спальне, которую она делила с ним. Как и в гостиной, и в кабинете – оно не сочеталось с мебелью, – поэтому кресло-качалка оказалось в конце коридора, возле высокого окна, из которого виднелись деревья. И с синей подушкой для сиденья.
Но в этот раз кресло-качалка пустовало. И на кухне никого не было.
На плюшевом диване в кабинете лежал лишь пульт.
И только через какое-то время она появляется в своей спальне и направляется к комоду, который прекрасно видно из окна. Она открывает верхний ящик и, как обычно, роется в самой глубине, но ничего не достает. Его там нет, если я правильно поняла, что она там искала. Мама стоит у комода и выглядит так, словно хранила там что-то важное, но оно исчезло и не возвращается, как бы она ни стремилась это найти. И я решила сделать это. Теперь мне предстояло отпустить ее.
Мама вытаскивает руки из комода, и в них ничего нет.
Она смотрит на фотографии, прикрепленные к бюро. Сейчас там так много моих. Когда она смотрит на них, мне интересно, что мама помнит и в чем уверяет себя.
Затем она закрывает ящик. Проходит мимо чемодана, который упаковала для меня той ночью. За все это время она не сдвинула его и на сантиметр. Уверена, в нем вся моя одежда аккуратно свернута в рулончики, а еще там как минимум десять комплектов нижнего белья. Уж она об этом позаботилась.
Мама выходит из спальни и идет по коридору, приближаясь ко мне.
Как мне этого хочется.
Когда она садится в кресло-качалку, то тянет за веревочку, чтобы зажечь свет, и меня охватывает то сладкое ликование, которое я испытываю всегда, стоит ей приблизиться к окнам. Мама босиком, а ее волосы откинуты на спину. Она стоит ко мне спиной, и я могу разглядеть завиток у ее уха.
Она поднимает книгу со столика, куда сама положила ее, но не прикасается к страницам. А потирает руки, словно озябла, хотя еще лето. Я посмотрела на месяц на календаре. Несколько лет она выбирала: Дега, или О’Кифф, или даже Дали, но на этот раз там вновь импрессионисты. Она дрожит, словно ей холодно, словно она забыла, что сейчас лето, что все начинается и заканчивается именно летом. Лето – время для переосмысления и освобождения. Летом, когда энергия переполняет воздух, ночь обладает огромным потенциалом, дороги свободны во все стороны, а небо почти всегда чистое.
Судя по тому, что написано на ее лице, она снова в том настроении. Мама перестала ухаживать за маленьким садиком у подъездной дорожки. И, скорее всего, забросила йогу. Иногда она часами сидит с книгой на коленях и даже не поднимает ее. Всякий раз, когда звонит телефон, она оживает и бросает на него взгляд, а затем словно сдувается еще до того, как отвечает. Словно знает, что человек, которому ей бы хотелось позвонить, никогда не поднимет трубку.
Я хочу, чтобы она поняла.
Хочу хоть как-то общаться с ней, как мы к этому привыкли.
И все, что ей для этого нужно – оглянуться через плечо. Мое дыхание может подсказать, что я здесь, а она моя мама, так что узнает меня. Кто, если не она? Хотелось бы мне, чтобы мои костяшки могли постучать по стеклу, чтобы я могла ударить так сильно, что оно бы разбилось. Но, возможно, это и к лучшему. Мне бы не хотелось ее пугать.
Я часто приходила сюда, но время пришло. Возможно, мне больше не удастся вернуться.
Я не знаю, где оставить его, чтобы ничто не испортило; и мне не во что его завернуть. Незначительные вещи, которыми я когда-то владела, такие как моя толстовка, давно исчезли.
Он такой же ужасный, как мне помнилось. Такой же ужасный, каким я увидела его впервые в галерее отца. Но, возможно, когда кто-то причинил вам боль и что-то украл у вас, а затем сохранил и выставил на продажу, вы не сможете успокоиться, пока снова этим не завладеете. Даже если она и не знала о его существовании, разве ей не хотелось бы заполучить его? Она может изрезать его или облить бензином и поджечь в костровой яме на заднем дворе. Она может закопать его в мусор на свалке или размыть краски до самого холста. Или она может вообще не увидеть себя на портрете.
Но я хочу, чтобы она знала, что может доверять мне даже сейчас, что я сберегу ее сердце.
Ведь знаю, мама пыталась защитить меня.
