— Не говори «гоп»! И второе. Попрошу товарищей офицеров не особенно увлекаться. Показали пример и — будет. Прежде всего это относится к вам, Веригин.
— Командир тоже таскал снаряды наравне со всеми.
— Между прочим, к командиру вызвали врача. — Комдив Кожемякин едва приметно — одними уголками губ — улыбнулся. — И потом: что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку. Вопросы есть?
Вопросов не последовало. Самогорнов отвел Веригина в сторону, спросил:
— Предложения есть?
— А у тебя?
— Есть. Сейчас объявим общий перекур, а потом скооперируем усилия: загрузим сперва твой погреб, потом мой. Отпускать на обед будем по два бачка с башни. Стимул — великая вещь в наше время. Годится?
— Годится.
— Объявляй перекур и не багровей. Все-таки в носовой группе старший я, — смеясь, сказал Самогорнов. — К тому же без пяти минут комдив.
— Будет тебе, — без обиды заметил Веригин, принявший первенство Самогорнова, еще после стрельб поняв, наконец, что Самогорнов уже постиг то, что ему-то, Веригину, еще предстояло постигнуть. Он сложил рупором ладони и гаркнул: — Первая и вторая башни — общий перекур! Всем собраться в помещении носовых шпилей.
…К ужину со снарядными погребами управились. Баржи, освободившись от бремени, неожиданно оказались вровень с бортами крейсера, и маленький паровой буксиришко, азартно дымя длинной тонкой трубой, играючи повел их за собой в сторону артиллерийского причала. Выставили дозор, спустили сигнал: «Принимаю боезапас», скатили палубу, и крейсер принял будничный вид.
За ужином, в окружении крахмальных салфеток и грубоватого, но девственно-чистого фарфора, Веригин почувствовал, что устал безмерно: плечи саднило, словно с них содрали кожу, низ живота стал тяжелым, руки сделались как у тряпичной куклы, он с трудом держал ложку и почти не слышал, о чем говорили за столом. Голоса, лица прыгали, все сливалось в сплошной туман, в котором изредка проглядывали какие-то очертания, и тотчас снова стушевывались.
— Что с тобой? — спросил Самогорнов.
— Устал дьявольски.
— Ну, устал… А как же на берег пойдешь?
— Я Медовикова отпустил.
— А я тебя отпускаю.
— Мне с часу ночи на вахту.
— Черт с тобой, отстою и на этот раз за тебя, а ты иди, плодись и размножайся. Иди, — скучно и словно бы растерянно повторил Самогорнов. — Мне-то все равно деваться некуда. Пассию мою вчера видели с Першиным.
— И ты не потребовал сатисфакции? — изумился и оскорбился за Самогорнова Веригин.
— Нет, братец, не потребовал. И не потребую. Требуют только тогда, когда что-то настоящее, а если это не настоящее, то и сатисфакция будет не настоящей, так, что-то вроде петушиного боя.
— Какой же он все-таки…
— И опять ты ошибаешься, братец. Он не какой-то, он ворон, который издали чует падаль, а ворон — птица вещая, к тому же необходимая, как, скажем, ассенизатор в городском муравейнике.
Веригин уткнулся в тарелку, поковырялся вилкой, но есть не стал, поднял голову.
— Ты прости меня, что я одно время плохо о тебе думал. Теперь-то я понимаю, что без тебя мне пришлось бы туго.
— Пользуйся, братец, и не спеши первого встречного съездить по сусалам. Занятие это пустое, а порой и вредное. В спешке ненароком праведника с грешником спутаешь.
И странное случилось с Веригиным, сидел, словно опущенный в воду, и ничего уже не хотелось и не желалось, даже как будто тихо радовался, что на берег идти не его очередь, тем самым мысленно и унижался, и оправдывался перед Варькой, дескать, что поделаешь, служба, она такая, поперек нее не попрешь, но все обернулось по-другому, и желание появилось, и плечи уже не саднили — да черт с ними, с плечами, были бы кости, а мясо с кожей нарастут! — и туман рассеялся, и сладко-сладко так екнуло и замерло сердце от одной только мысли, что снова будет ночь и будет Варька. Ах, да что там говорить!..
— Прошу разрешения, товарищ капитан второго ранга, — обратился он к старпому Пологову.
Пологов понимающе посмотрел на него и… не кивнул, нет, а как-то величественно склонил и поднял голову, дав «добро», и по-хозяйски предупредил:
— Завтра загружаем пороховые с семи ноль-ноль. Прошу всех артиллерийских офицеров это иметь в виду. — Многозначительно помолчал: — И не только артиллерийских.
— Помилуй, — возразил стармех, — мои-то тут при чем?
— Сие от меня не зависит, — и Пологов выразительно ткнул пальцем в подволок, где в роскошной своей каюте в одиночестве маялся радикулитом командир крейсера, которому корабельный врач прописал постельный режим, и троекратно проклинал свою запоздалую прыть.
— А… Ну тогда что ж… — смешался стармех. Ему не хотелось ставить себя в зависимость от прихотей верхней команды, а и со старпомом попусту спорить было не с руки. — Тогда, значит, так и есть.
— Выходит, завтра бережок команде не светит? — спросил командир минно-торпедной боевой части, пуски торпед которому и постановка учебных мин планировались на более позднюю пору, и он таким образом чувствовал себя, что называется, человеком не при деле.
