…За синими окнами проплывали серые тени, шуршал сеном в подполье еж, поскрипывали, рассыхаясь, половицы, и весь дом был полон смутных шорохов и движений, понятных разве что одному гномику. Веригин прислушивался к ровному, безмятежному дыханию Варьки — он тотчас же поправился: «Жены, о боги», он никак не мог привыкнуть к этому слову и тихо радовался этому уютному мирку, в который залетел сам и затащил с собой Варьку. И вдруг понял, что этот-то обжитой мир реален, он был до них и будет после них, и этой кроватью, наверное, пользовалась не одна супружеская пара — а может быть, и не супружеская, какое это имеет значение, — потому что кровать тоже нечто реальное, и только он с Варькой какие-то беспредметные, бестелесные, что ли, уйдут, и вместе с ними уйдет все, что связано с ними. Чужой кров, и сами они чужие этому крову, но даже и этот призрачный кров завтра или послезавтра рухнет. Надо было бы сказать Варьке, что в любой день их крейсер могут перебазировать, но будить Варьку и говорить ей об этом теперь, когда им обоим так хорошо, было бы грешно, и, засыпая, Веригин решил, что обязательно сделает это утром, потому что держать Варьку в неведенье не менее грешно. И так было нехорошо, и так выходило плохо, и Веригин совсем запутался, почувствовал, что в отношения с Варькой, жалеючи и оберегая ее, он внес что-то ложное, и это что-то, подобное снежному кому, могло увеличиться в размерах и стать настоящей ложью, и тогда кто знает, как-то сложится их жизнь.
Он спал тревожно и часто просыпался, поглядывал на часы; и все-таки они проспали, и времени для разговоров уже не осталось.
— Ты опять бежишь? Сегодня же воскресенье.
— У нас аврал, а когда аврал, тогда все остальное летит в преисподнюю, и остается опять-таки один аврал.
— Но сегодня-то тебя можно ждать?
— Сегодня можно.
— А завтра?
— Что тебе сказать о завтра? Завтра-то для нас, Варь, милая, может и не быть. Я все тебе вечером скажу.
Уже светало, и гномик со своей гнилушкой стал не нужен, в комнате было неприбрано, на столе в чашках стыл недопитый с вечера чай — до чаю ли! — черствела в тарелках колбаса с хлебом, а ломтики желтого сыра, слезясь, загнули края и сморщились, как осенние листья.
— Все-таки что случилось? — встревожилась Варька. — Я ничего не понимаю. — Она спустила ноги на пол и машинально прикрыла руками грудь.
— Ничего не случилось. — «Ведь и на самом деле ничего не случилось, — подумал Веригин. — А может, все-таки случилось?» — У нашего ротного старшины в училище любимой командой было: «По трапу только бегом». Так вот, применительно ко мне эта команда приобрела теперь особый смысл: «По жизни только бегом».
— Оставь ты своего дурацкого старшину со своей дурацкой командой в покое!
— Варь, это был умнейший парень.
— Мне нет никакого дела до твоих умнейших парней. Я хочу знать, что случилось? — в третий раз спросила Варька, и голос ее стал звонким.
— Хорошо, Варь. Слушай меня внимательно. — Веригин присел на краешек кровати. — На днях мы уйдем в море, и, кажется, теперь надолго. Я не хотел тебе говорить об этом вчера.
— Ты пожалел меня?
Веригин, винясь, согласно покачал головой.
— Глупый, слышишь, не делай больше этого. А теперь беги и по трапу, и по жизни. Как говорят французы: ведь жизнь — это так мало.
И Веригин, не очень-то поняв, поругались они или расстались до вечера с миром, рванул с вешалки шинель и фуражку и подумал второпях, что надо держать себя с Варькой построже и не очень-то распространяться о делах службы. Но, отойдя шагов триста от дому, он уже начал раскаиваться, что обошелся с Варькой грубовато, и на борт взошел невеселый и даже злой.
Медовиков уже хлопотал возле башни, дружелюбно покрикивая на матросов, и, заметив издали Веригина, пошел навстречу, радостно и хмельно поглядывая на него. Был он ладный и свежий, и казалось, вчерашний день прошел для него бесследно: эка невидаль — аврал. «Вот черт рябой», — беззлобно выругался Веригин и невольно сам подобрался.
— Все в порядке, Андрей Степаныч, — козырнув для приличия, сказал Медовиков с оттенком доброй снисходительности. — Увольняющиеся вернулись вовремя, замечаний нет.
— Да был ли ты сам-то на берегу? — спросил Веригин.
Лицо Медовикова замаслилось, словно ядреный блин.
— Как не быть — был. Не знаю, как живым вырвался.
— По тебе не заметно, что вырывался.
— А зачем замечать-то? Я в этом деле человек свычайный. Какую хочешь сам уморю.
— Ну, Медовиков, ты даешь. Не успел от невесты уйти, а уже черт-те что говоришь, — осуждая Медовикова и словно бы брезгуя этим разговором, сказал Веригин. Он не притворялся, даже представить себе не мог, чтобы кто-то — пусть там друг или недруг — хотя бы одним глазом, как в замочную скважину, глянул на его отношения с Варькой.
— Так не невеста уже, — вполне серьезно и строго поправил Медовиков.
— Жена, я полагаю, это все.
Медовиков ухмыльнулся.
— Все, да не все, Андрей Степаныч.
