Веригин совсем ошалел и чувствовал себя весьма скверно. «Не приведи, господи, повстречаться с кем-нибудь из своих, с тем же Першиным или Медовиковым, — молил он, проклиная и себя, и вместе с собою и Алевтину Павловну, снарядившую этот нелепый выезд. — Тогда разговоров не оберешься. Ведь засмеют жеребцы». Но, к счастью, извозчики знали свое дело туго, и прокатили их глухими переулками, и остановились возле обшарпанной, неказистой двери. Через нее, минуя парадный вход, можно было попасть в учреждение, ведавшее регистрацией тех, кто вступал в брак, готовясь приумножить свой род, и тех, кто только что появился на свет, не ведая, что без соответствующей записи в соответствующей книге сам факт его рождения еще ничего не значит для общества, равным образом как и тех, кто уже все изведал и ни к чему не готовился, оставив разбираться в своих и чужих грехах весь прочий человеческий род.
Попечительница долго разглядывала их документы, что-то ей не понравилось, и она вышла в соседнюю комнату. Все это было досадно, и Варька уже начала нервничать и хлюпать носом, как будто за то время, что они кружили по переулкам, ее прохватил злейший насморк.
— Андрюша, зачем все это?
— Надо, — сказал Веригин, не очень уверенный в том, что это на самом деле надо.
Попечительница вскоре вернулась, пошелестела увесистой амбарной книгой, поставила на документы штампы, и приняв важный вид, чтобы все соответствовало торжественной минуте, произнесла:
— Именем… Объявляю… Желаю… — Веригин и Варька напряженно смотрели на нее, чего-то ждали и совсем не воспринимали ее слова, — они шелестели так же нудно и обреченно, как и страницы амбарной книги, в которую только что занесли их фамилии. — Будьте счастливы! — И вдруг застенчиво улыбнулась Варьке и грустно сказала: — Не стесняйтесь, любите друг друга, не бойтесь красивых слов. Ведь любовь — это так мало и так много, милые вы мои.
Алевтина Павловна и бородатый дядя скрепили акт своими подписями, Веригину вручили документы, и свадебный поезд, кружа теми же переулками, двинулся вспять на улочку Трех Аистов, и все как будто стало на свои места: и у Варьки прошел насморк, и Веригин уже не отводил глаза от прохожих, и все было чинно и благородно, совсем как в допотопном девятнадцатом веке.
— Андрюша, тебе не кажется, что мы сели не в свои сани и все это ужасно глупо?
— Не кажется, — сказал Веригин, который и натерпелся за это утро, и намучился, а теперь успокоился и словно бы отрешился ото всего и, наконец-то, почувствовал, что и пароконный выезд — вещь не слишком дурная, и лошади резвые, и сидеть покойно, и хорошо бы так вот ехать и ехать, и ни о чем не думать, и не гадать, что с ними станется завтра или послезавтра. — Варь, это же чудо! Мы с тобой даже не мечтали о таком.
— Где уж нам уж, — обиделась Варька, которая, тоже настрадалась, но в отличие от Веригина не умиротворилась, а словно бы ожесточилась и даже стала как-то отчуждена от него. — У нас — не у Медовиковых, — передразнила она. — Нам подавай все шиворот-навыворот. Ох, Веригин, и почему ты такой нескладный?
— А перед кем, собственно, я должен складываться? И почему шиворот-навыворот? Все очень даже хорошо.
— С тобой не заскучаешь.
«Конечно, — подумал Веригин, — все это, может, и нелепо, но попробуй сунься в чужой монастырь со своим уставом. Тут свои порядки и обычаи», — но перечить Варьке не стал и даже как будто согласился:
— А зачем скучать? Скучать не надо Варвара Веригина. Так прикажете величать?
Варька вздрогнула и, кажется, только теперь поняла, что таинство свершилось и обрело в глазах обывателя, скажем той же Алевтины Павловны и толстомордого бородача, непреложную силу закона, хотя в самом этом свершении и было что-то казенное, скрипучее, словно чиновник размашисто и заученно расписался на их жизни, как на деловой бумаге, предварительно обмакнув перо «86» в фиолетовые чернила.
Цокали по булыжной мостовой копыта, пели и повизгивали рессоры и увозили Варьку из одной жизни в другую, и эта новая жизнь почему-то виделась ей беспокойной, под стать цыганской, и ей стало страшновато и неуютно.
— Андрюша, не покидай меня.
— Ну что ты, что ты, — пробормотал Веригин, отчетливо понимая, что просьба ее невыполнима.
Возле дома он начал было расплачиваться с извозчиками, но бородач легонько отстранил его и, сильно окая, пробасил:
— Не положено жениху. Не положено. Ступайте в дом, а мы тут сами разберемся.
Алевтина Павловна первой юркнула в калитку, распахнула настежь двери, и Варька с Веригиным вступили в комнаты, оглядели друг друга словно впервые и, не таясь, обнялись. Варька сбросила с себя белую наколку, устало опустилась на стул и тихо вымолвила:
— Господи, — и повторила: — Господи, Андрюша, как же это все?
— А вот так. Как-никак, а все-таки вот так, — он видел, что говорит нелепость, но сказать что-то значительное, соответствующее настроению, не было ни сил, ни желания. — Так, значит, и будет.
