Алевтина Павловна накрыла стол у себя, зажгла люстру, хотя и без того было светло; заиграл хрусталь, тускло заискрилось серебро, и Веригин с Варькой поняли, что праздник наступил. Их заставили поцеловаться, и они поцеловались, чтобы не лишать других удовольствия, и бородач опять пробасил:
— Вот как хорошо-то… Хорошо-то как. Благочестиво и мудро.
Алевтина Павловна поставила перед Варенькой гномика — «пусть хранит он вашу любовь», — а бородач выложил на тарелку старинный хронометр в темном серебряном корпусе с крышкой, по которой тускло сверкнул золотой ободок — «Любовь, как и служба, требуют точности», — скромно уточнил:
— С «Пересвета».
— Вы что же, служили там? — учтиво спросил Веригин.
— И не только служил, но и присутствовал при последнем сражении, и бог сподобил проводить к вечному порогу командира его, капитана первого ранга Степана Петровича Меньшикова.
— Моего мужа, — потупясь, вставила Алевтина Павловна.
— Да, Алевтина Павловна, и еще раз свидетельствую, что Степан Петрович был человек великой отваги и честности, дай-то каждому из нас такой кончины на благо любезного нам Отечества.
— Вы тоже в прошлом морской офицер?
— Простите, не понял?
— Константин Иоакинфович служил на «Пересвете» корабельным священником, — уточнила Алевтина Павловна.
Такой оборот Варьке очень понравился, и она изумленно спросила:
— Выходит вы — поп?
— Священник, — поправила Алевтина Павловна. — К тому же бывший, дети мои. Бывший священник бывшего императорского флота. Так что с этой стороны, дети мои, вам ничего не грозит. А теперь Константин Иоакинфович преподает словесность.
— И весьма успешно, — пророкотал Константин Иоакинфович, бывший священник бывшего крейсера «Пересвет». — Не надо печалиться, Алевтина Павловна: что было, то и быльем поросло, а российский флот есть и пребудет, так выпьем, хорошие мои, за святое морское братство и воздадим ему должное и ныне, и присно, и во веки веков!
Они выпили и порозовели, тушуясь и не зная, как вести себя дальше. Надо было что-то делать, вернее — говорить, впрочем, разговоры в застолье — это и есть первостатейное дело, но никто из них дела этого не находил, сидели, помалкивали, работая ножами и вилками, и даже казалось, стыдились поглядеть друг на друга. Пользуясь паузой, Константин Иоакинфович откашлялся, помял ладонью бороду, и снова покашлял в кулак, и только потом начал тихим, будничным голосом, словно что-то припоминая или пытаясь вспомнить:
— Господа, — забывшись, сказала Алевтина Павловна. — Блок — это так прекрасно, — и прочитала сама:
и словно уйдя в себя, она повторила: — Как это поразительно: «белое платье пело в луче».
Константин Иоакинфович возвысил голос, стараясь придать ему некую строгость, даже торжественность:
— Нет, — упав на ладони лицом, всхлипнула Алевтина Павловна. — Нет, нет…
Голос у Константина Иоакинфовича стал печален:
Он помолчал, как будто прислушиваясь к отголоскам, которые еще звучали в нем самом. Алевтина Павловна опять всхлипнула.
Варька погладила ее по плечу и сама пригорюнилась:
— Алевтина Павловна, голубушка, не плачьте.
— Да-да, Варенька, я больше не буду. Спасибо вам, хорошие мои, что залетели на наш гаснущий огонек. Пусть будет вам большое счастье. Константин Иоакинфович, давайте споем вместо нашего благословения. Извините уж нас, стариков.
— Мы только что хотели вас об этом просить, — как-то хорошо, в один голос, сказали Варя с Веригиным.
— Весьма и весьма, — согласился Константин Иоакинфович, принял от Веригина гитару, взял первый аккорд и, дождавшись, пока он, затухая, не угас совсем, перебрал струны еще раз и запел:
Алевтина Павловна стала за его спиной и, когда он допел и сделал паузу, начала первой:
