Матросы гребли спокойно и ровно, Медовиков негромко отсчитывал им такт: «Два-а, раз; два-а, раз»; барказ, пожалуй самая тихоходная из всех шлюпок, давно от всех отстал, да, собственно, никто ни за кем тут и не гонялся. Шли обычные тренировки, и Веригин, любивший и шлюпку, и парус, и хороший ветер, поэтому и презиравший барказ за его неуклюжесть, словно бы отстранился от этого унылого и утомительного движения, которое ровные взмахи весел поделили на равные отрезки: прыжок, прыжок, еще прыжок… хотя руку держал на румпеле крепко, не давая барказу уваливаться ни вправо, ни влево.
На других шлюпках поставили паруса, и Веригин заметил это, может быть, первым, но сделал вид, что ничего не видит. Между тем Медовиков уже начал покашливать и ерзать на месте, выражая нетерпение и всячески обращая внимание Веригина, что вот-де и вторая башня взяла уже ветер, и третья, и четвертая.
— Ну чего тебе? — наконец спросил Веригин.
— Паруса бы пора ставить, Андрей Степаныч.
Веригин хотел было ответить, что он и сам знает, что надо делать, и, сам того не желая, встрепенулся и закричал:
— Весла на борт! Рангоут ставить.
Матросы только на минуту замешкались и тотчас быстро и ловко сложили весла, подняли на руках мачты с парусами и, не вставая с мест — на шлюпках стоять в рост не полагается, — поставили мачты в гнезда (шпоры в степсы), закрепили их и распустили паруса. Парусов на барказе было много, и Веригин, привыкший к шестерке, не сразу взял ветер, а взяв его, почувствовал, как барказ упрямо накренился и, словно испытанный парусник, ходко побежал по мелкой волне.
— Не надо бы много парусов-то, — тихо сказал Медовиков. — Прикажите взять рифы.
— А!.. — небрежно отмахнулся Веригин и досказал про себя: «Учить еще будешь. Куда ни повернись — везде учителя. Сверху учат, снизу учат, а я вам что — рыжий, да? Не-е, я не рыжий, я конопатый».
Не любил Веригин барказ, а, кажется, зря — это он скоро понял, потому что барказ уже бежал ходко, обгоняя и оставляя за собою легкие шестерки и даже вельботы, которые шли под полным ветром. Когда обходили Самогорнова, Веригин показал ему фалинь: дескать, если есть желание, то можно и на буксир взять. Самогорнов погрозил кулаком и что-то прокричал, но за ветром никто его слов не разобрал. Веригин привалился к транцевой доске, нежась, щурясь от встречного ветра, и начал радостно, даже как-то лихо думать: «А жаль, что не родился я в пору Ушакова и Лазарева, — командовал бы каким-нибудь чайным клипером и горюшка не знал. Эх, разудалые!»
— Андрей Степаныч, — окликнул его Медовиков. — Смотрите-ка, тучи заходят.
— А… — механически отозвался Веригин и снова подумал: «Ну их к богу, все эти чайные клиперы. Я же не купец. Я военный моряк. Артиллерист я. Мне бриг нужен. Я люблю хороший ход, но я люблю и стрельбу. Мой удел — скорость. Эх, разудалые!» Он подобрал шкоты; задние шкаторины у парусов туго натянулись и легонько — чуть слышно — зазвенели.
— Андрей Степаныч…
— А?! — откликнулся Веригин, а про себя досказал: «Иди ты, знаешь куда…»
— На посту СНИС сигнал: «Шлюпкам вернуться в базу».
Веригин словно бы очнулся, огляделся на синевший за кормой берег, над которым сплошной черной стеной вставала туча, и ужаснулся, даже не сразу поверив, что незаметно для себя они довольно-таки далеко ушли от берега. Теперь и он разглядел на мачте поста СНИС: «Шлюпкам вернуться в базу», скомандовал: «К повороту! Поворот оверштаг», раздернул шкоты, матросы быстро перенесли паруса на другой борт, и Веригин взял курс прямо на пост СНИС.
Туча еще некоторое время стояла молча и недвижно, и вдруг из-под ее рваного края полоснула узкая молния; края эти сразу молочно заклубились, в отдалении прогремело, и вся туча задвигалась, как будто стала подниматься на дыбы, и тотчас же по воде ударил вихор, выбил на ней звонкую рябь и побежал дальше, сея вокруг себя брызги. Веригин заволновался и еще круче переложил руль; ветер ударил в паруса со всего маху, мачты скрипнули, и барказ почти всем бортом лег на воду… «Эх, разудалые», — машинально подумал Веригин, хотя ничего удалого уже и не видел в этой бесовской пляске ветра и воды, и неожиданно похолодел, всем своим существом почувствовав, что если налетит еще один такой вихор, то мачты лягут и не выдержат, и они хлебнут воды по самые уши.
— Андрей Степаныч, — позвал Медовиков.
«Ну чего тебе?» — молча, с раздражением спросил Веригин.
— Возьми мористей, Андрей Степаныч.
«А ну тебя», — снова подумал Веригин, а сам почти непроизвольно положил руль влево, и барказ начал выравниваться.
— Этак мы в Швецию уйдем, — недовольно сказал Веригин.
— Переждем первые порывы, ветер успокоится, и тогда за милую душу выгребем к берегу. Сейчас у берега-то опаснее, чем в море.
— Ты думаешь?
— А меня тут однажды так же волокло на шестерке. Так что здешние ветры я знаю.
— Ну, смотри.
— Держись смелее, Андрей Степаныч.
