Каперанг Румянцев опять чувствовал себя на той, минувшей войне, сфокусировавшей в четыре года всю его жизнь: сперва он готовился к ней, потом жил ее заботами и теперь, что бы ни делал, постоянно незримо оглядывался назад, проверяя себя, разумно ли он поступил и не разумнее ли было поступить иначе, потому что война, как никакое другое дело, не терпит ошибок и жестоко мстит за них. О некоторых принято любовно писать: «Человек сугубо мирной профессии, он стал»… Кем уж он там стал, бог его ведает. Румянцев не владел никакой иной профессией, кроме военной, подобно Самогорнову и Веригину начинал командиром башни, всю жизнь учился хорошо стрелять и хорошо водить корабли, а это значило не только вовремя войти в квадрат для встречи с неприятелем, но войти так, чтобы первому открыть огонь и не подставить открытый борт для ответного удара, а если потребует обстановка, то первым и убраться подобру-поздорову.
За всю войну Румянцев не видел ни одного убитого неприятельского матроса или тем более офицера, своих же похоронил многих, и потому что он не видел чужих, а видел только своих, в сознании его мало-помалу укрепилась мысль, что каждый погибший свой — это жертва невинная, а любая невинная жертва должна быть отмщена. «Мне отмщенье, — и аз воздам», кажется, этот эпиграф предпослал Лев Толстой своему самому любимому роману?..
«Ах, черт, — подумал Румянцев. — Как давно я не читывал Толстого. В руки даже не брал, и ведь стоит он, голубчик, неразрезанный. А вот ужо-ка, ужо-ка… Вот отстреляемся, вот тогда-то».
Ему доложили, что с кораблем-целью установлена прямая связь и самое большее через полчаса они сойдутся на дистанцию выстрела. Каперанг облегченно вздохнул, со скрипом потер ладони и распорядился объявить по кораблю готовность номер один.
Веригин, подперев подбородок рукой и нахлобучив фуражку на самый нос, не обращая внимания на качку, подремывал. Он переволновался и там, на рейде, когда увидел, что многих укачало, и здесь, в море, где качало основательнее, чем на рейде, и неожиданно успокоился, решив, что авось все обойдется. Он пробудился до того, как загремели колокола громкого боя. Поправил фуражку, потер кулаком помятую щеку и оглянулся. Медовиков с матросами левого орудия лущил воблу.
— Что? — спросил Веригин.
— Да вот, кончаем, — ответил Медовиков, не поднимая головы.
— Я спрашиваю, что с матросами?
— А ничего, по малости пришли в себя, а которые не пришли — придут, как ударят колокола.
— Не нравится мне это, Медовиков.
— А кому этакое может нравиться? — вопросительно отозвался Медовиков. — Этакое никому не понравится, да что ж делать, если велено стрелять при волне. Сейчас воблешку раздадим, глядишь, кому и полегчает.
— «Полегчает, полегчает»! — передразнил Веригин. После дремоты тело было вялым, разбитым. — Сделаем пропуск, тогда на самом деле кому-нибудь полегчает.
— А ништо. Не помрем, так живы будем.
Ударили колокола громкого боя, и вахтенный офицер оповестил:
— Первому дивизиону — приготовиться.
Веригин поежился, прильнул к визиру, надеясь увидеть эту треклятую цель, по милости которой выпало столько мороки, но море, изрытое громаднейшими волнами, казалось вымершим. Сюда даже не залетали чайки, а «купцы» — те и подавно не заглядывали в этот квадрат, затерянный в стороне от хоженых морских дорог.
— Первая башня, — позвал по громкоговорящей связи комдив Кожемякин.
— Есть первая. Лейтенант Веригин.
— Как самочувствие?
— Отличное. Немножко поспал.
— Да не твое, — обиделся Кожемякин. — Знаю, что тебе, бугаю, ни хрена не станется. Как чувствует себя команда?
— Кое-кого укачивает.
— Смотри мне за наводчиками. Головой отвечаешь, если что такое. Вторая башня?
— Есть вторая. Старший лейтенант Самогорнов.
— Как у тебя?
— Нормально.
— Добро. Третья башня…
Веригин обернулся к Медовикову:
— Слышал?
— Слышал. С вашего позволения, я сам сяду на вертикаль среднего.
— А что с Остапенко?
— Я ему — воблу, а он мне — полные пригоршни этого… — Медовиков брезгливо потер чистые руки о ветошь, — Какой же это матрос? — Он и не спрашивал, и не удивлялся, а сказал просто чтобы сказать.
— Вот что, — жестко, тоном, не допускающим возражения, промолвил Веригин. — Пусть каждый занимается своим делом. Но в случае чего… Ты понял меня?
— В случае чего может быть пропуск.
— А вот пропуска не должно быть. Поручаю тебе Остапенко. Головой отвечаешь! — Веригин не заметил, как повторил слова комдива Кожемякина.
Медовиков нехотя усмехнулся.
— Есть отвечаю головой, — и подумал: «Сдался ты мне со своим Остапенко. Пусть кто хочет тетенькается с ним, а я вам не нянька», перешел на среднее орудие и сделал это вовремя.
— Начать наводку! — приказали с главного командного пункта.
— Начать наводку! — отрепетовал Веригин.
Заворочались моторы, и башня поплыла на борт, казенники орудий качнулись и ушли в подбашенное отделение, стало просторно и светло.
— Снаряд бронебойный, заряд основной. Начать подачу.
