Слухи, что крейсеру предстоит поход на Север, поползли еще зимой, но минула весна, прошли стволиковые и калибровые стрельбы, наступило пролетье, и слухи, не найдя достаточного подтверждения, стали угасать, казалось, сами по себе. Загадочное это явление корабельного обихода, когда желаемое выдается за нежелаемое, чтобы потом уже это нежелаемое стало опять желаемым, очень точно отражает настроение не какого-то отдельного матроса, старшины или офицера, а всего экипажа в целом. И когда, скажем, командир крейсера капитан первого ранга Румянцев Павел Иванович спрашивал своего замполита капитана второго ранга Иконникова Алексея и тоже Ивановича, к примеру, о том, что там в низах поговаривают, то его интересовали не разговоры сами по себе, а тот дух и тот настрой, которыми жил экипаж. И когда Иконников отвечал, что в низах прежде всего говорят о Севера́х, то это значило, что экипаж насторожился и живет в преддверии больших перемен, потому что Балтика — это все-таки, что бы там ни говорили, море домашнее, а Баренцево вкупе с Белым — это уже Север, а с Севера́ми не шутят: там один день — лето, а все остальное — зима. И потом Балтика — это Ленинград с Кронштадтом и Рамбовом, Таллин и Рига, а Север — Мурманск, Полярный да Архангельск… Что там еще? Ах, да, Новая Земля…
— Так все-таки Севера́? — спрашивал в свою очередь Иконников.
— Кажется, Севера́, — обычно говорил Румянцев и добавлял: — А впрочем… — И это «впрочем» было все, а Севера́ становились понятием относительным, потому что угадать, что делается в низах, им, пересчитавшим все корабельные трапы, не составляло труда, но для того, чтобы точно определить, что же делается там, в штабах, иначе говоря — наверху, их опыта и мудрости уже не хватало. Там шла своя, особая, отличительная жизнь, которая не всегда и для них была ясной. После стрельб главного калибра адмирал выразил удовольствие управляющему огнем капитан-лейтенанту Кожемякину, а значит, в некотором роде и ему, командиру крейсера капитану первого ранга Румянцеву, и когда они сошли в каюту побаловать себя чайком, адмирал, между прочим, сказал, что поход на Север уже предрешен, но тем не менее, несколько подумав, добавил:
— Кажется, предрешен.
Когда же адмирал распорядился спустить со стеньги фок-мачты крейсера свой флаг и, по сути, распрощался и с экипажем и с его командиром, он снова вернулся к этому разговору, но и тогда, несколько поколебавшись, сказал все-таки неопределенно:
— Кажется, предрешен, но ты и сам держи ухо востро: там, — он ткнул пальцем в подволок, — сегодня так решат, а завтра как-то иначе. У них театров много — им виднее, кого куда послать, а кого дома оставить.
— Так, может, вместе пойдем? — серьезно пошутил Румянцев, желая скрыть свою озабоченность, но в то же время приглашая к продолжению разговора. Но адмирал не принял шутливого тона, только равнодушно заметил:
— Чего уж там, иди один. Тебе еще чины нужны, а у меня они уже есть.
— У меня они тоже есть.
— А ты не хитри. Все мы чего-то такого не берем, когда нам его не дают, а как дадут, так и возьмем.
Румянцев счел за благо молча улыбнуться. Он проводил адмирала на ют, где по этому поводу были построены караул и оркестр. Матросы взяли винтовки «на краул», оркестр сыграл «Встречный марш», и адмирал сошел на катер. С этой минуты крейсер перестал считаться флагманом и перешел в разряд обычных ордерных кораблей.
Румянцев распорядился отпустить караул и оркестр вниз, сам же остался возле трапа, бездумно и безотчетно вглядываясь в волны, которые скоро заслонили катер. Старпом Пологов почтительно, как казалось матросам, и устало, как думалось ему самому, держался несколько в стороне и не мешал командиру созерцать что-то такое, что было ведомо только ему одному. Пологов терпеливо ждал и не двигался; рядом с ним, но все-таки немного и позади небрежно стоял дежурный офицер капитан-лейтенант Кожемякин и тоже терпеливо ждал; и совсем уже позади томился вахтенный офицер лейтенант Веригин и, казалось, ничего не ждал, а просто томился на виду у начальства, которое еще не сделало замечания, но всякую минуту могло это сделать, потому что повод для замечания на верхней палубе всегда найдется.
— Вот что, голубчик, — обратился наконец Румянцев к Пологову, — теперь у нас после адмирала со временем будет полегче, так пусть интенданты перетряхнут свои сундуки и посмотрят, что у них есть. Может, придется сверх штатного кое-что запросить. Меховых там курток, полушубков или еще чего. Словом, сам смекай.
