Пологов искоса глянул на Кожемякина, и тот понимающе повел бровями, дескать, все правильно, значит, Севера́, и тогда Пологов подумал, что под эту сурдинку можно и борта с надстройками покрасить, и такелаж заменить, да и чехлы на вьюшки и шлюпки новые выпросить. Флотское интендантство, о скупости которого многие поколения моряков складывали легенды, могло дрогнуть перед этими самыми призрачными Севера́ми — со времен «Парижской коммуны» и «Комсомольца» балтийские корабли не выходили в океан — и раскошелиться на всю мошну, и тогда-то уж следовало не зевать и просить все: и то, что могло пойти сразу в дело, и то, что для предстоящего похода, если таковой все-таки состоится, не имело никакой ценности, но когда-то могло и пригодиться. Правда, этим хозяйством следовало бы заняться помощнику командира, но помощнику Пологов не слишком-то симпатизировал, поэтому и брался за все сам. Он мысленно окинул всю эту картину разом — и новую краску, и такелаж, и чехлы, — нашел, что после этого крейсер приобретет совсем праздничный вид, и, уже нисколько не сомневаясь, что ему удастся раскошелить интендантство, сказал, вложив в свои слова особый смысл и особое значение:
— Так точно.
Румянцев обернулся к Пологову, с минуту смотрел на него, чуть приметно шевеля бровями, и Пологов догадался, что командир все понял, но виду не подал, а только смиренно спросил:
— С каких это пор ты стал покладистым?
— А это не я покладистый, — возразил Пологов, опять вкладывая в свои слова особое значение. — Это интендантство у нас стало покладистым.
— Ну-ну, — промолвил нехотя Румянцев и повторил, смутно догадываясь, что его хозяйственный старпом что-то надумал: — Ну-ну. — И, помолчав, сказал уже то, что следовало сразу сказать: — На интендантство надейся, а сам не плошай.
— Мы и сами с усами, — удачно нашелся Пологов.
— Ну-ну, — снова проговорил Румянцев, словно бы давая понять Пологову, что хотя он и не до конца разобрался в хитросплетениях его мыслей, но все-таки о чем-то догадался, и приказал уже жестко: — Завтра начните сдавать лишний боезапас. Как только сдадите, распорядитесь побанить орудия.
— Может быть, сперва побаним орудия? — почтительно возразил капитан-лейтенант Кожемякин, оставаясь на месте, но словно бы притом и ступив на шаг вперед. — Схватится нагар, потом его и зубилом не отдерешь.
Румянцев усмехнулся:
— Наговорите — зубилом…
И все за ним заулыбались, потому что нарезную часть орудия должно чуть ли не бархоткой протирать, чтобы она была зеркально чистой, иначе снаряды могут потерять какие-то доли в скорости при вращении, и тогда все таблицы стрельб с их расчетами полетят вверх тормашками.
— Я выражаюсь фигурально, — поправился Кожемякин.
— Да я понял, — с досадой сказал Румянцев. — А вот там, — он кивнул в сторону берега, — чего-то недопоняли. Завтра к восьми подадут баржи. Вам ясно, Кожемякин, что это такое — пустые баржи?
— Так точно.
— Вот и мне ясно. А орудия должны быть чистыми — это нам с вами тоже ясно, так что придется их парить, чтобы нагар не схватил металл.
— Мороки много, — снова вступил в беседу Пологов. — Да и не люблю я, грешным делом, этих самых новшеств. Раньше орудия не парили, и ничего — справлялись.
— А ты что, против парки?
— Зачем против? Я не против. Да и не парка это, а не знаю, как и назвать… — Пологов-то знал, как это все назвать, но он не сказал этого слова только потому, что Румянцев не терпел в своем присутствии крепких выражений.
— Ну-ну…
— Товарищ командир! — подал наконец свой голос и вахтенный офицер Веригин, который до этого стоял в стороне, слушал и не слушал, о чем говорили старшие, всем своим видом выражая, что ему и хочется о чем-то спросить и не решается он этого сделать. — А как это понять — сдаем часть боезапаса? Мы что же, на Севера́ не пойдем?
Все полуобернулись к Веригину, дескать, что же это ты, такой-сякой, не в свое дело нос суешь, потом поглядели на Румянцева. Командир, склонив голову, начал с любопытством рассматривать Веригина, словно впервые видел его. И все ему начинало нравиться в Веригине: и почтительность, с которой тот спрашивал, и задиристость, которую вкладывал в свой вопрос. Это заметили Пологов с Кожемякиным, и вслед за Веригиным они тоже как бы молча повторили: «А в самом деле, как это понимать?»
Румянцев усмехнулся:
— Не спешите с выводами, Веригин… — Командир поначалу приподнялся на носки, потом опустился на всю ступню. — А впрочем, устами младенца… — Заметив, как обиженно поджались у Веригина губы, отечески-снисходительно добавил: — Нет, Веригин, конечно же вы не младенец, поэтому и не стройте из себя обиженного. Но ведь часть-то боезапаса сдаем. Значит, есть в вашем вопросе резон.
Пологов привычно покивал головой: «Есть, есть, а как же без резону-то» — и подумал, что, пожалуй, флотское интендантство не то что отпустит сверх обычной нормы краски, а, чего доброго, и саму-то норму урежет.
— А, Веригин? — лукаво спросил Румянцев. — Есть резон или нет его?
— Так точно, товарищ командир. Резон есть. Если уж идти в дальний поход, то грузиться придется под завязку.
