Румянцев думал, что вестовой ответит привычно: «Так точно» или «Не могу знать», но тот тоже ответил неожиданно:
— Говорят.
— Так… И кто же что говорит?
— А все говорят.
— А именно?
— Нету у них имени. Все — значит, все.
— А ты веришь?
— Матросы зря говорить не станут.
— Так… Значит, не станут зря говорить?
— Так точно, товарищ командир.
— А я вот не верю, — сказал Румянцев, насмешливо поглядывая на вестового. — Не верю — и все. Как же мне быть?
Вестовой переступил с ноги на ногу и нерешительно улыбнулся, как бы говоря, что Румянцев, конечно, большой человек и ему вольно из себя дурочку строить, а он человек подчиненный и ему некогда глупостями заниматься, поэтому он верит тому, о чем говорят на полубаке возле «фитилька», как по старинке называли матросы место для курения.
— Что же ты молчишь?
Вестовой опять заулыбался, правда теперь уже недоверчиво. Весь вид его, казалось, говорил, что ему, Румянцеву, товарищу капитану первого ранга, можно, конечно, и не верить матросам, потому что ему и с берега семафором пишут, и адмирал с ним чаи гоняет, и шифровальщик депеши носит. А что же прикажете делать ему, матросу и — волею судьбы — вестовому командира, которому и депеши не носят, и семафором не пишут.
— Так как, Кондратьев, верить тому, что говорят матросы, или не верить? — серьезно уже и даже как-то устало спросил Румянцев.
— Так точно, товарищ командир, — ответил быстро Кондратьев, — надо верить.
— Ну добро. — Румянцев несколько помолчал, подумав, что Кондратьев не так уж бесхитростен и наивен, как показалось ему сперва, и что он на полубаке возле «фитилька» не только матросов слушает, но и сам говорит, и то, что он говорит, порой важнее того, что он слушает. — Ну добро, — повторил он вежливо и сухо. — На полубак ходите и матросов слушайте, но сами постарайтесь помалкивать.
— Так точно, — быстро отозвался вестовой.
Румянцев поморщился, но голоса не изменил и продолжал все так же вежливо и бесстрастно:
— Не спешите заверять меня, что вы нем как рыба. Во-первых, я не поверю в это, а во-вторых… Не люблю и не понимаю поспешных выводов и поступков. Не быстрых, а поспешных, — тут же уточнил Румянцев. — В них есть что-то от лукавого. — Он хотел сказать, что поспешность очень похожа на ложь, но не стал обижать вестового. — Вот теперь вы меня поняли?
— Постараюсь понять.
— Вы поняли меня?
— Так точно.
— Добро. Пригласите ко мне старпома и подайте нам чаю. И покрепче, а то что-то вы стали экономить заварку.
— Никак нет, — промолвил вестовой, — я не экономлю. Это доктор запретил вам крепкий чай.
— Ну мало ли кто там что мне запретит, — с неудовольствием сказал Румянцев. — Не курить, не пить, говаривал мой дед, так зачем тогда и на свете жить. Ну ступайте и делайте то, что я вам велю, а не доктор.
— Есть. — Вестовой хотел было что-то возразить, но только качнулся, словно бы непроизвольно потянул руку к простоволосой голове, но вовремя спохватился и тихо вышел, осторожно закрыв за собою дверь.
Разговор этот позабавил Румянцева, и он решил продолжить его, когда вестовой вернется, но пришел Пологов, машинально испросил разрешения и войти, и сесть, и когда Пологов присел к столу, Румянцев вылез из кресла и тоже устроился возле стола; минуту они молчали, словно дожидаясь, когда вестовой подаст чай, и когда тот и чай принес, и на стол накрыл, Румянцев кивком отпустил его и только тогда спросил:
— Ты не знавал Крутова, Михаила Михайловича?
Пологов оживился:
— И самого знавал, и с сыном его знаком. — Он подумал для приличия, хотя думать в общем-то было нечего. — И человек хороший, и боцман прекрасный. В общем — патриарх флота.
— Не знаешь, где он сейчас? — как будто и не слушая, что говорит ему Пологов, опять спросил Румянцев.
— Был в Учебном отряде.
— Что это его на берег потянуло, патриарха-то? Их, кажется, трое было в Кронштадте?
— Вернее, трое осталось.
— Ну да, ну да, — сказал нехотя Румянцев. — Я и говорю — трое. Так вот меня из этой троицы интересует Крутов, Михаил Михайлович. Надо бы исподволь поинтересоваться, где он и что он.
— Понятно. — Пологов начал прихлебывать чай с ложечки, чтобы казаться занятым, а сам меж тем подумал, что не станет ничего исподволь вызнавать, а сегодня же напишет письмо самому старику Крутову, Михаилу Михайловичу, и его сыну, который, помнилось ему, служил в Питере и жил на Дворцовой набережной…
— Ты особенно-то в эмпиреях не витай, — сказал ему Румянцев, поняв, что хозяйственный и весьма смекалистый его старпом уже начал разрабатывать какие-то планы. — Делай все не спеша и разумно.
— Добро, — охотно согласился Пологов и, склоняясь к столу, потянулся за вареньем, неприметно усмехаясь. «Ладно, — сказал он себе, — говори что хочешь, а я-то знаю, что пора собираться на Север. Иначе зачем бы тебе понадобился Крутов-старик?»
