Впрочем, «конфекты» оказались карамельками фабрики Кирова, к которым был добавлен цибик чаю. По-королевски щедро — если Шорин покупал все это у коммерсантов, вышло рублей на сто.
— Благодарю вас, Мануэль Соломонович, я извинения принимаю только лично.
— Понимаю и передам. И вновь прошу не сердиться на Давыда Яновича.
— Вы постоянно об этом просите. Попросите уже своего Давыда Яновича перестать меня сердить.
— Поверьте, он старается. Но воспитание…
— Отсутствует.
— Ну, я бы не был столь категоричен… Но в целом вы правы. И жду вас на нашей маленькой встрече клуба холостяков. В эту субботу. Вы собирались быть!
— Хорошо.
— Но есть одно условие — что-нибудь к столу. От меня будет ведро щей.
— Конфекты пойдут?
— Если есть спирт… — глаза Цыбина стали бархатными и молящими. — А впрочем, сойдут и конфекты. И второе. У нас все на «ты». По именам.
— Принято, Мануэль Соломонович.
— Моня, просто Моня.
Он закинул в рот одну карамельку и вышел, чуть пританцовывая.
Без женщин и без фраз
— Мануэль Соломонович! Вы пригласили меня к себе, но даже не сказали, куда идти. Это оплошность или хитрость? Если второе — не смею навязывать вам свою компанию.
— Оплошность. Непростительная. Впрочем, вы ведь в субботу будете на работе?
— Да, я дежурю до двух.
— Прекрасно! Тогда я смогу, вместо пространных объяснений, довести вас до места.
— Договорились.
В субботу в два Мануэль Соломонович стоял на крыльце даже более нарядный, чем обычно.
Даже запонки синего стекла стягивали манжеты — и пускали солнечных зайчиков.
Арина заговорщицки подмигнула Цыбину и покачала сумкой, в которой солидно булькало и жизнеутверждающе звякало.
— Спирт не дам, казенное имущество, но вот водку раздобыла. Вполне качественную.
— Уважаю вашу позицию.
Мануэль Соломонович подал Арине руку калачиком.
— И не забудьте, только на «ты» и по именам. Я суровый хозяин, за выканье — выгоняю. Если желаете, можем попрактиковаться по дороге.
— А далеко ли нам идти, эм, Моня?
— Арина, мы же с тобой соседи. В Рождественскую улицу, конечно.
Арина остановилась, как будто наткнулась на невидимую стену.
— Прости, Монь, я, наверное, не пойду… Ну, там… там был мой дом.
— Всю жизнь будешь обходить эту часть города?
— Возможно.
— А если по работе? У нас теперь не такие тихие места, как были до войны.
— Поменяюсь с Евгением Петровичем.
— Так тебе и дадут. В общем, тебе решать — но предлагаю, раз уж я рядом и мы никуда особо не торопимся, попробовать пройтись. Может, все не так страшно. Или же — доведу тебя обратно.
— А давай… Я попробую.
— Пока предлагаю попытаться подумать о чем-то другом. Знаешь, например, что было вот в этом доме?
— Ты про Первый левантийский Коминтерн поэтов?
— Ух ты! Еще никто не отвечал мне на этот вопрос! Уважаю.
— Интересовалась вопросом. У меня родители были помешаны на левантийских поэтах. И авиаторах.
— Тогда зайдем на Площадку?
— Разумеется!
Площадка была местом странным даже для Левантии. Михаил Райко, один из первых левантийских авиаторов, по совместительству поэт, художник, первый, кто привез в Левантию кино, в общем, человек-легенда, завещал, чтобы вокруг его могилы разбили сквер для детей.
Похоронили его прямо посреди города, в том месте, где разбился его биплан, под чугунной плитой, а вокруг высадили розы и расставили детские качели, лавочки и турники.
И дети круглый год бегали и играли вокруг могилы Райко.
Они сели на лавочку полюбоваться зрелищем. Арина погрузилась в философские размышления, хотела ли она бы так вот — посреди шумного сквера… Но не с Моней же это обсуждать — объязвит. Вот Кодан понял бы…
— Дай папироску! — хриплый голос вывел Арину из раздумий.
К ним подошел парнишка лет десяти — грязный, босой, сопливый.
— Не курим, — ответил Моня, затягиваясь папиросой. Мальчик отошел.
— Вот так рушатся легенды о нежных невинных крошках, мило резвящихся на костях старых поэтов, — сокрушенно вздохнул Моня и поднялся. — Пойдем?
Они пошли дальше. Между ними образовалось что-то вроде игры-состязания. Проходя мимо дома, где жил, работал или бывал какой-либо из левантийских или приезжих поэтов, они наперебой вспоминали строчки из него. Пока что шли ноздря в ноздрю. Моня вспомнил возле бывшей извозчичьей биржи, как Пушкин заехал в Левантию, взял извозчика — и сказал, чтобы тот за любые деньги увез его подальше от города, зато Арина вспомнила, как в вокзальном буфете пьяный Есенин обучал персонал готовить свой фирменный салат (и до самой войны в этом буфете подавали салат «Есенинский»).
— Ну, вот мы и пришли, — вдруг сказал Цыбин.
Арина как раз мучительно пыталась вспомнить строчку из «Грота Диониса» поэта, стоявшего на воротах стадиона «Пищевик» (бывший Южного Банка, бывший Петровский), так что совершенно не соображала, где находится.
Глухой двор, со всех сторон окруженный желтыми стенами, показался знакомым.
— А ты знаешь, что поэт, стихи которого ты присвоил, жил в этом доме? — спросила она у Мони сурово. — Мне папа показывал!
— Арина! Ты сказочно злопамятна! Это было… почти двадцать лет назад.
— Прости. Для меня эти стихи очень много значат.
