Дева та, увидав у себя на пороге гостя, не растерялась, не завизжала, а выдала ему мочалку — и попросила потереть спинку. И тот потер. Потом помог ей вытереться, платье застегнул…
В общем, совершенно манкировал рабочими обязанностями.
Вытянули его из этой кухни только когда все кончено было — банду и без него повязали.
— Так почему Гамильтониха? — выслушав историю, уточнила Арина
— Он потом неделю ко всем приставал, говорил, что девушку встретил, цитирую, «Как с афиши про леди Гамильтон, только красивее». А потом купил букет — и пошел официально знакомиться. Теперь вот… гуляют.
— Ладно, прослежу за моральным обликом товарища Ли.
— И хорошо бы нормально гуляли. Так нет же. Неделю — шерочка с машерочкой, неделю — как кошка с собакой. Она его до своей особы не допускает, он — страдает, а больше всего страдает дело. И это… Может, ему зрение проверить? Видел я ту Гамильтониху. Баба как баба. Ни разу на афишу не похожа. Вообще, все они одинаковые.
Арина подняла брови на это «они». Интересно, к кому Николай Олегович причисляет саму Арину — к мужикам? К сослуживцам без различия полов?
А Васько продолжал:
— Бровки выщипают, губки намажут — и ищут, кого повыгоднее. Чтоб с карточками первой рабочей, с зарплатой хорошей — и дома реже появлялся…
Арина поняла, что речь уже не о Гамильтонихе. Достала из шкафа склянку с разведенным спиртом (полезный запас, который чаще использовался при опознании покойных родственниками, чем на дружеских пирушках), плеснула Николаю.
— Выкладывайте, Николай Олегович!
История была банальна донельзя. «Я был батальонный разведчик, а он — писаришка штабной». В смысле, разведчиком был Васько — действительно был, раз двадцать с «языком» на плече через линию фронта возвращался, а вот «штабной писаришка» — директором магазина с купленной справкой о полной непригодности к службе.
— И Оленька эта, Оленька… Такая нежная, такая чистая, в беретике всегда беленьком таком… И ведь, сука, деньги по моему аттестату получала аккуратненько. А сама с ним… А я там… А они тут…
Николая Олеговича развезло окончательно. Кажется, весьма умеренное количество спирта либо легло на старые дрожжи, либо было уже далеко не первым за этот день. Васько сбивался с прозы на пение, причем исполнил не только про писаришку штабного, но и про «ничего, и такие вопросы разрешаются пулей простой» и про «ваш муж не получил письма, он не был ранен словом пошлым» и еще какие-то, незнакомые Арине.
— Так. Николай Олегович, давайте-ка мы с вами пройдемся немного, а то вам совсем нехорошо, — вздохнула Арина, — только подождите минутку.
Она стукнулась к Особым.
— Монь! Чаю крепкого не будет? У нас тут человеку нехорошо…
— Кофе есть! Настоящий, — Шорин протянул ей кружку.
— Такое сокровище разбазариваете?
— Ну должен же я как-то компенсировать ту вашу халву.
Арина выразительно посмотрела на Цыбина. Кажется, карамельки и чай были его импровизацией. Цыбин потешно развел руками.
Вернувшись, Арина влила кофе в Васько. Взгляд его сфокусировался, но слезы течь не перестали.
— Пойдемте, погуляем. Вы ведь, кажется, не местный?
— Да, я из столицы. Жил на углу Кольцевой и Либкнехта. Теперь там эти, двое, в моей комнате…
— Давайте я вам Левантию покажу. — быстро заговорила Арина, которой уже до чертиков надоели излияния Васько.
— Давайте, а то я тут ничего не видел. Работа, общежитие… Ну, иногда в кино выбираюсь.
Арина чувствовала себя глупо, прогуливая Васько по стандартному маршруту всех приезжих.
Но Николай Олегович смотрел восхищенно, как ребенок, и на пушки возле Музея военной истории, и на конную статую основателя города (Шорин как-то, проходя мимо, обронил, что без штанов верхом на лошади — это не классицизм, а травматизм, так что не одобряет он такое), и на покореженные останки Кафедрального собора, в который попала одна из первых бомб этой войны.
Особо восхитили Васько скульптуры на здании университета — по идее, они должны были изображать муз, но автор не смог скрыть витальности под хитонами — и музы получились крепкими казачками.
— Ух, какие у них эти… как вы сказали… атрибуты, во.
— Ну да… — Арина постаралась не заметить жест, которым Васько проиллюстрировал свою фразу.
Вернувшись в каретный сарай и кое-как избавившись от повеселевшего Васько, она проскользнула к особистам.
— Мануэль Соломонович, можно Моню на два слова? — спросила она.
— Формулировочки у тебя, — усмехнулся Моня, когда они вышли на крыльцо и закурили.
— Есть способ нейтрализовать эту твою Дашу, — Арина повторила жест, которым Васько описывал атрибуты муз, — раз и навсегда. Выдать замуж за честного хорошего человека с карточками первой рабочей и вполне приятной зарплатой.
— Надеюсь, этот человек не я.
Арина кратко описала Моне страдания Васько и его реакцию на университетских муз. Цыбин стоял задумчивый, крутил руками, как будто просчитывал варианты:
— Ты знаешь, из этого может получиться что-то забавное. Я подумаю, как их свести.
На крыльце показались о чем-то активно спорящие Ангел и Шорин. Моня оживился:
