За столами уже почти никого не было. Пара спящих пьяных, целующаяся парочка — остальные, кажется, разошлись.
Белка выбежала встречать.
— Дети, вы ели? — сурово спросила она вместо приветствия, — Дода, ты можешь вообще помереть с голоду — твое право, но жену накормить обязан! Сидите здесь, сейчас принесу вам поесть.
Тут же перед ними возникли две тарелки борща, картошка, рыбка, еще что-то…
— А что Варяг меня не встретил? Как не родной? — доев борщ, удивился Давыд.
Из-под стола раздалось виноватое поскуливание. Варька лежал, не в силах пошевелиться, виновато вилял хвостом и, придерживая лапками набитое тугое брюшко, очень сыто икал.
— Ну хоть ты повеселился, — вздохнул Давыд.
Судя по кислым похмельным лицам сотрудников УГРО на следующий день, свадьба удалась. Все говорили вполголоса, жаловались на головную боль и страдали.
Моня, сменивший серый костюм-тройку на не столь великолепную пару, снабжал всех желающих аспирином и ценными советами.
Арина же сидела в прохладной полутьме морга и смотрела на Глазунова. Пухлые губы, черные брови вразлет, вьющиеся темные волосы… Совсем еще мальчишка, по большому-то счету. Ее ровесники в этом возрасте еще гоняли в футбол, бегали на танцульки, строили планы на настоящую взрослую жизнь…
Арина ощупала шрам на боку у Глазунова. Синюшный, кривой… Не до красоты тогда было. Она провела скальпелем по рубцу. Все зажило. Могло начать снова гноиться, могло пойти заражение, но нет, повезло. Хорошая работа.
— Ты опять поешь про пыль? — голос Шорина за спиной заставил ее подпрыгнуть.
— Не врывайся сюда внезапно, пожалуйста. Я привыкла, что контингент здесь тихий, молчаливый. Лишние звуки пугают.
— Ты мне зубы не заговаривай. Если ты пела про пыль — значит, что-то плохо. С тобой или с малышом?
— Да все хорошо, просто задумалась.
— О чем?
— Вот видишь здесь? Все чистенько, гладенько, красота…
Давыд поморщился — у него явно были другие представления о прекрасном.
— Предположим.
— В общем, тогда там был вот такой ком из гниющего мяса. Еще немного — перитонит. Или заражение крови. И одно другого совсем не исключает. В общем, повезло мне. Вовремя попался.
— Ну и хорошо, что ж грустить? Ты молодец, и вообще кучу народу спасла. Мне твой Зиновьич знаешь, сколько про тебя напел?
— Да не в том дело. Просто получается, что вот эта вся работа — а мы часа три возились, не меньше — зря. На четыре года… Да портной не будет костюм шить, если ему сказать, что через четыре года его изделие на помойку выкинут…
— Ага, а если сказать пекарю, во что его булка превратится после того, как ее съешь, он вообще с ума сойдет.
— Да ну тебя, дурака.
— Арин, это был взрослый мужчина. Ты сделала свою работу — правильно, хорошо, на совесть. Как он ей распорядился — уже не твоя печаль.
— Да если б на совесть… Говорю — повезло. Понимаешь, полевая медицина — это и не медицина вовсе. Задача врача — чтобы человеку, которому сейчас плохо, стало назад хорошо. А задача военного врача — вернуть боевую единицу на позиции… И что там будет, когда война закончится, — не наше дело. Вот мог тот же Глазунов прийти домой — да и превратиться за год-другой из человека в развалину.
— Ну, слушай, это война. Я там тоже не цветочки нюхал.
— Ну, ты хоть своих не калечил…
— Калечил и убивал. Знаешь Изюм?
— Есть такой городок. Недалеко от столицы. Все, что я о нем знаю…
— В общем, было дело — ударила мне вожжа под хвост, что там можно прорваться… Себя убедил, еще троих драконов… И каких — я при каждом из них Вторым за честь почел бы служить… Шурик Ланин — умничка, ленинградский интеллигент, все книжки пересказывал… Алият Асвацатурова. Женщина-огонь. Я в нее чуть не влюбился… и Боря Батыршин — человек серьезный, немолодой уже. Каждого убедил. Даже Моню вот почти убедил. Кое на кого из высшего командования матом наорал, когда меня выдернули за шкирку и спросили, куда я, дурак, лезу…
В общем, пробили мы там щит. Вчетвером-то. И день держим дырку, мол, проходите, ребята. Нормально, продвигаются наши… А ночью мы чуть дальше нос сунули — а туда уже десяток немецких драконов свезли. Мне бы сказать, мол, извините, обосрался, отступаем, пока целы. Но все уже в азарте… В общем, из десяти ихних и четверых наших выжил один. Я. И то — спасибо Моне. И вот из этих троих дети были только у Борьки… Так что я, считай, одним махом две ветви драконьи зарубил… Янеку, как вырастет, воевать тяжелее будет…
— Янеку?
— Ну, нашему сыну.
— В смысле, Павлику?
— А Павлику-то зачем? Вот представь, серьезный человек, дракон, на коне… И Павлик. Ну не бывает таких Павликов.
— А Янеки бывают?
— У него дедушка был Ян.
— А другой — Павел.
— Но Ян звучит лучше. Гордо, мощно… Мужское имя.
— А Павел — благородно.
— Я сказал — Ян.
— А я сказала — Павел!
— Ян!
— Павел!
Они еще какое-то время так переругивались в прачечной, потом — на улице, пока Арина курила очередную папиросу, потом, продолжая препираться, ввалились в приемную.
Посетитель, сидевший в приемной, круглолицый мужчина лет пятидесяти, поднял на них глаза — и вдруг затрясся.
