Это худшая ночь в её жизни, думает Робин, когда пьянь с мальчишника в углу бара берётся за микрофон, намереваясь проблеять свою версию песни Whitesnake. Робин потягивает скотч. Канун нового года может гореть в аду.
Карл прочищает горло, и когда Робин поднимает на него взгляд, улыбается ей. Чьё-то горячее дыхание щекочет ей шею, а знакомый голос говорит на ухо:
— Ставлю сотню баксов, что когда ты повернёшься, я скажу…
Остаток фразы теряется в её губах. Робин притягивает его за шею к себе, а он прижимается всем телом, руками обнимая её за талию. Спиной Робин упирается в барную стойку; её сердце колотится, как сумасшедшее. Его руки повсюду: перебирают волосы, проводят по щеке, скользят по заднице. Он пришёл, он действительно пришёл. Вернулся. У Робин кружится голова, и она не знает, от скотча ли.
Бар вокруг них скандирует обратный отсчёт до нового года, а затем взрывается смехом, радостью, весельем. Барни, наконец, отстраняется достаточно, чтобы посмотреть на неё.
— С новым годом, Робин, — говорит он, и его улыбка настолько ослепительная, что у Робин щиплет глаза.
Она поправляет его галстук.
— Ты не сказал «Вау», когда я повернулась, так что, если не ошибаюсь, ты теперь должен мне сто баксов.
— Буду рад отработать долг, — подмигивает он, снова наклоняясь.
-
В том, что они оказываются у чёрного входа с расстёгнутой ширинкой Барни, нет ничего удивительного.
— Погоди, — он останавливает её. — Я хочу кое-что сказать, и хочу, чтобы ты отнеслась к этому с уважением. — Робин вопросительно поднимает бровь, и он ухмыляется в ответ. — Прямо сейчас две девушки занимаются лесбийским сексом у меня на диване.
— И что? Я могла сегодня трахнуть профессионального хоккеиста.
— Робин, — словно с маленькой разговаривает с ней Барни. — Лесбийский секс. У меня дома.
— Ладно, ты победил.
Он снова начинает страстно целовать её шею.
— Мы будем офигенными вместе. Одна мысль об этом сносит башню. Я знал, что ты будешь здесь, ты только представь, насколько это круто! Просто знал, и всё! Офигенно круто, вот насколько это круто.
— Барни… — прикусывает губу Робин.
— Это был самый лучший новогодний поцелуй в мире, разве не так?
— Так, всё так…
— Ну я же говорил! — и когда он отстраняется, чтобы победно на неё посмотреть, сердце Робин предательски пропускает удар. — Мы сделаем Маршала и Лили, мы будем ещё круче них!
Когда Робин замечает выражение его лица, то ей сдавливает грудь. Она отворачивается, потому что всё происходит слишком быстро, и, боже, ей придётся это сказать, чтобы не оставалось недосказанности. Она не может позволить себе прыгнуть в омут с головой, а затем захлебнуться и утонуть только потому, что не может ему дать то, что он хочет. Не может себе позволить так его потерять. Не хочет его потерять.
— Я не хочу замуж, — шепчет она ему в воротник, — и никогда не захочу. И я не хочу заводить детей.
Его рука успокаивающе проводит по её спине.
— Ты действительно думаешь, что это может заставить меня передумать? Ты что, совсем меня не знаешь?
— И я не хочу всё время жить в Нью-Йорке, — она вдыхает его запах: сигары и дорогой парфюм. — Я хочу путешествовать. Пожить в Греции. Или в Таиланде. Хочу иметь возможность поехать туда, куда меня забросит случай.
Робин чувствует, как поднимаются и опускаются его плечи, когда он ими пожимает.
— Моя компания владеет двумя авиалиниями. Я летаю бесплатно.
К горлу подкатывает комок, и Робин пытается рассмеяться, но это больше походит на всхлип.
— Барни, я не могу…
— Робин, — перебивает он, и в его голосе звучат совсем не привычные для Барни нотки; словно он ступает осторожно и боится обжечься. Мир вокруг неё замирает. — Робин, я не собираюсь придумывать причины, чтобы держать тебя на одном месте. Никто из нас этого не хочет. Но я устал притворяться, будто ты не самый важный человек в моей жизни.
— Ничего себе, — и они замолкают, давая возможность друг другу осознать, что было только что сказано. — Это была твоя самая лучшая пикаперская фразочка.
Барни фыркает от досады:
— Эй, я тут, вообще-то, душу обнажаю. Прояви хоть капельку уважения.
— Ага, — делает глубокий вдох Робин. Она наклоняет голову, смотрит ему прямо в глаза, считает по трёх и, наконец, решается. — Я восхищаюсь тобой, знаешь? И я просто по уши.
Знакомая улыбка зарождается в уголках его губ.
— Правда? — когда она кивает, его лицо сияет. Робин уверена, что сейчас у неё самой такое же глупое и счастливое выражение лица. — Ну тогда вызов «поговорить о чувствах» завершён, — он делает шаг назад, и похлопывает ладонями друг о друга. — Предлагаю никогда больше к этому не возвращаться.
— Знаешь, я слышала, что секс после «Я тебя люблю» довольно невероятный.
Он тянет её за руку из подворотни в направлении её квартиры, пока Нью-Йорк вокруг них празднует наступление нового года.
— Наконец-то ты, Щербатски, говоришь со мной на моём языке. Этот год будет леген-, подожди-подожди…
Она смеется.
-
