Проспект встретил меня тишиной. Красный светофор мигал, как циферблат сломанных часов. Я рванул налево, к старым докам — там лабиринт контейнеров, там можно…
Шина лопнула с хлопком. Велосипед кувыркнулся, швырнув меня в стену из покрышек. Я встал на колени, выплевывая кровь.
— Ну что, профессор, — Семёныч вышел из-за угла, вытирая нож о штанину. — Ты формулу побега выводил? Получилась?
Я рванул в сторону. Трущобы доков — ржавые цистерны, битые бутылки под ногами. Я влетел в пустой цех, где висели цепи с крючьями, как в бойне. Где-то капала вода.
— Мы же договорились на полдень, — голос эхом отразился от стен. — А ты как школьник сбежал. Неуважение.
Они загнали меня к воде. Волны Невы лизали бетонный парапет. Сзади — три фигуры. Спереди — чёрная пустота.
— Ну давай, прыгай! — Семёныч щёлкнул зажигалкой, осветив шрам на щеке. — Или ты плавать не умеешь?
Я шагнул назад. Каблук ботинка сорвался с края…
Удар.
Сначала не больно. Только звон в ушах и вкус железа. Потом лицо вспыхнуло, будто кто-то вдавил горячий гвоздь в скулу. Второй удар пришёл в живот — я согнулся, падая на колени.
— Думал, со мной шутки шутить можно? — Семёныч наклонился, вцепившись мне в волосы.
Меня волокли по земле к чёрному фургону. Дверь открылась, пахнув бензином и мокрой псиной. Последнее, что увидел Я — номер машины.
— Спокойной ночи, Эйнштейн, — хохот растворился в рёве мотора.
Чёрное покрывало накрыло сознание. Где-то вдалеке плескалась вода.
Фургон трясло по ухабистой дороге. Я лежал на полу, привязанный к металлической скобе, лицом к луже бензина. Мешок из грубой мешковины натирал шею, пахнул пшеницей и чьей-то кровью. Каждые пять минут Семёныч пинал меня в бок, будто проверяя, не превратился ли его личный профессор в уравнение.
Мотор заглох. Дверь распахнулась, впустив запах сырой хвои и речной гнили. Меня выволокли за руки, бросили на промёрзшую землю. Мешок сняли.
Лес. Чёрные ели, как зубья пилы, впивались в низкое небо. В десяти шагах плескалась река — узкая, но быстрая, с пеной на перекатах. Семёныч закурил, присев на капот «Волги» с заклеенными скотчем номерами.
— Ну, что Эйнштейн, — он пустил дым в лицо мне, — поиграл в крутого парня и пора честь знать?
Я попытался встать, но верёвки впились в запястья. Голос дрожал, но мозг искал щель в стене:
— Два миллиона — это смешно. Я могу… могу работать на вас. Просчитывать ставки, схемы, да хоть просто бухгалтерию…
Семёныч рассмеялся, показывая золотой клык.
— Ты уже насчитал себе на смертный приговор.
Из машины вышел второй — тощий, с лицом крысы и пистолетом за поясом. Кивнул на реку:
— Там глубина метр пятьдесят. Весной вынесет к мосту.
— Слышал, профессор? — Семёныч наклонился, вытирая нож о мою штанину. — Тебя даже искать не станут. Как собаку.
Я рванулся в сторону, но верёвки держали. Лёгкие горели, сердце колотилось о рёбра.
— У меня сын… — выдохнул я, понимая, что это последний аргумент в ряду из совершенно пустых слов.
— А у меня кредит, — другой бандит плюнул на землю рядом с собой. — Ипотека, понимаешь?
Мешок снова натянули на голову. Меня поволокли к воде. Ноги скользили по глине, ветер выл в ушах.
— Плыви, умник! — крикнул Семёныч, и толчок в спину отправил меня вниз.
Вода.
Холод ударил в виски, как формула абсолютного нуля. Мешок впитал воду, прилип к лицу. Я дёргался, пытаясь вспомнить, как дышать через ткань, но лёгкие уже горели.
Темнота. Тишина. Только пульсация в висках, похожая на отсчёт таймера.
Сознание начало растворяться, как сахар в чае. Где-то сверху мелькнул свет — жёлтый, размытый. Руки сами потянулись к нему, хотя я уже не помнил, зачем.
Тишина.
Потом — кашель. Боль в рёбрах. Тёплая лужа под щекой.
Я открыл глаза.
Потолок. Трещины в штукатурке складывались в узор, похожий на интегральный знак. Я перевернулся на спину, выплёвывая солоноватую жидкость. Пол под ногами был деревянным, скрипучим, с щелями, из которых дуло.
Комната. Высокие окна с мутными стёклами. Облупившаяся лепнина на стенах. Камин, где тлели угли, а над ним — портрет седого мужчины в мундире с золотыми пуговицами.
Я поднял руку, чтобы протереть лицо, и замер.
Рука была чужой. Длинные пальцы, белая кожа без вечных, но таких привычных, следов от ручки на среднем пальце. Я потрогал щёку — гладкую, без шрама от детской ветрянки.
— Что за..??
Голос звучал выше. Моложе. Я встал, пошатываясь, и подошёл к зеркалу в резной раме.