Мальчишка вздрогнул, выронив кошелёк. Купец проснулся, схватил его за шиворот, но я вмешался:
— Ваш кошелёк упал. Этот парень хотел вернуть.
Купец, бормоча, сунул мальчишке пятак. Тот посмотрел на меня с благодарностью и страхом, затем растворился в толпе.
К полудню поезд добрался до Николаевского вокзала. Петербург встретил рёвом паровых гудков, криками извозчиков и запахом дыма, смешанного с морской солью. На площади перед вокзалом возвышалась статуя Петра I с циркулем в одной руке и свитком с формулами — в другой. Надпись на постаменте гласила: «Математика — язык империи».
Извозчик, запряжённый в пролётку с магическим фонарём, запросил рубль до академии. Я покачал головой — пешком.
Улицы были лабиринтом из гранита и амбиций. Фасады домов украшали барельефы с алхимическими символами, водосточные трубы извивались, как змеи, изрыгающие дождевую воду в канавы. На перекрёстке патруль с артефактами-наручниками, те, по слухам, подавляли магию, гнал толпу прочь с пути кареты какого-то сановника.
Академия магических наук возникла внезапно — будто горный хребет, выросший посреди равнины. Её шпили, обвитые бронзовыми спиралями, упирались в облака. На вратах, отлитых из чёрного металла, сияла надпись: «Scientia et Arcana». У входа толпились абитуриенты: юноши в строгих сюртуках с гербами, девушки в платьях с вышитыми рунами. Некоторые лихорадочно листали конспекты, другие пытались зажечь свечи дрожащими пальцами.
Сердце ёкнуло. Здесь, среди этих стен, решалась моя судьба.
Я достал из кармана смятый конверт с документами, подтверждающими дворянство. Чернила расплылись от сырости, но печать всё ещё была различима.
—Держись, — прошептал я самому себе, ощущая под ногами вибрацию города, где даже камни дышали магией. — Это только начало уравнения.
А где-то далеко, в доме с пахнущим полынью платком, Даша, наверное, подметала пустые комнаты, слушая, как скрип половиц наполняет тишину вопросами, на которые у нас обоих не было ответов.
Академия магических наук нависала над мной, как каменный исполин, высеченный из самой идеи знания. Её шпили, обвитые бронзовыми спиралями с руническими надписями, пронзали низкие петербургские облака, а витражи главного фасада изображали не святых, а великих магосов: Ломоносова, держащего шар эфирных токов, Эйлера с лентой Мёбиуса в руках, Софью Ковалевскую, чьи пальцы касались звёздных орбит. Студенты стекались к вратам, словно ручьи в реку, их голоса сливались в гул, напоминающий жужжание гигантского трансформатора.
Обернувшись, увидел юношу в поношенном, но безупречно сшитом сюртуке. Его лицо, обрамлённое тёмными волнами волос, хранило следы былого благородства, как старый портрет — следы позолоты.
—Артём Лугин, — представился он, слегка склонив голову. — Из рода Лугиных. Да, тех самых. Тех, что теперь едва ли помнят.
—Григорий Грановский, — ответил я, пожимая его руку. Ладонь была шершавой, как у того, кто не боится работы. — Наши предки, кажется, выбрали один и тот же путь банкротства.
Он усмехнулся, и мы двинулись к регистрации, минуя толпу. Внутри академия оказалась ещё величественнее: мраморная лестница, ступени которой подсвечивались голубоватым пламенем, заключённым в хрустальные шары. На стенах висели портреты деканов прошлого — их глаза будто бы следили за каждым шагом, а под рамами мерцали таблички:
—Факультеты делятся по принципу «от абстрактного к прикладному», — Артём вёл меня, будто экскурсовод. — Вон, метамаги — те, что в мантиях с фракталами. Стихийщики носят эмблемы стихий на отворотах. А те… — он кивнул на группу у витража, — артефакторы. У них паяльники вместо перьев и карандашей, ха-ха.
У стола регистрации, украшенного моделью додекаэдра, уже выстроилась очередь. Здесь пахло пергаментом, чернилами и амбициями. Чиновник с седыми бакенбардами и орденом «За магические заслуги» на груди выкрикивал фамилии:
— Волконский! Лопухина! Меншиков!
Из толпы вышел юноша в сюртуке, расшитом серебряными нитями. Его лицо, будто высеченное из мрамора тем же резцом, что и академические статуи, выражало пресыщенное превосходство.
—Потомок светлейшего князя, — шепнул Артём. — Дмитрий Меншиков. Говорят, его род один из сильнейших с петровской эпохи.
Меншиков бросил заявление на стол перед моим, даже не глядя:
— Грановский? Слышал. Ваш отец провалил миссию в Монголии, верно? — Его голос звенел, как лезвие. — Надеюсь, вы хотя бы считать умеете.
—Лучше, чем вы умеете себя вести, — парировал я, забирая документ. Артём фыркнул, прикрыв рот ладонью.
Экзаменационный зал напоминал пантеон. Купол, расписанный зодиакальными созвездиями и дифференциальными уравнениями, парил над рядами дубовых парт. На каждом столе лежали: перо для черчения магических схем, свиток с задачами и мешочек с порошком голубого кристалла — «чернила для метамагов».
—Три часа на доказательство теоремы о эфирном потоке, — объявил седовласый профессор с жезлом в виде интегрирующей линейки. — Приступайте.