К вечеру я снова бился над практикой. В саду, заросшем лопухами, я пытался сдвинуть камень силой воли, как советовал учебник.
—
— Барин! — Даша бросила корзину с бельём. — Вы… это…
— Ничего, — вытер рукавом лицо. — Просто силы кончились.
Она протянула платок, пропитанный запахом полыни. В её глазах читался немой вопрос:
— А стихии всех порядков сложны?
— Первый порядок — огонь, вода. Второй — свет, звук. Третий… — я махнул рукой, чувствуя, как болит голова. — Для третьего, как я понял, нужно подключаться к мировому резервуару. А я даже свечу задуть не могу.
Даша вдруг присела на корточки, подняв сухую ветку.
— Мой дед был знахарем. Говорил, сила — не в жилах, а в… — она покрутила палкой, будто ища слово, — в согласии. С землёй. С небом. Может, вам не бороться, а… слушать?
Я было хотел рассмеяться, но ветка в её руках внезапно дрогнула.
-Как ты..?
- Не знаю, просто иногда выходит что-то такое — отмахнулась она.
Ночью, разбирая письма отца, я наткнулся на брошюру «О сословном разделении магических дисциплин». Таблицы пестрели цифрами:
Швырнул брошюру в камин. Огонь, жадно лизнул бумагу, высветив последнюю строку:
Пепел пах горечью поражений, которых можно было избежать. Я взглянул на руки — те же, что когда-то считали миллионы долгов, а теперь они готовились волей сдвинуть камень. Поэтому в груди горело упрямство, смешанное с вновь проснувшимся юношеским задором.
— Не сдамся, — прошептал я. Тьма накрыла комнату, но в окне уже алела полоска зари.
Дни превратились в тягучую и серую, но вполне привычную череду из постоянной зубрёжки истории, повторения языков и изучения практических основ магии. Успехи были, но я не знал, были ли они велики. Каждое утро начиналось с треска дров в печи, запаха подгоревшей каши и шороха Дашиных шагов по скрипучим половицам. Она будила меня, ставя на стол глиняную кружку с цикорием, чей горьковатый аромат смешивался с пылью от раскрытых фолиантов. Иногда, застигнутая за перелистыванием моих записей, она краснела и убегала, будто пойманная на краже, но к вечеру всё равно возвращалась — штопать мои сюртуки или переставлять книги так, чтобы «барину не мозолили глаза».
Дом постепенно переставал быть склепом. Мы выбросили сломанные стулья, заменив их лавками из старого сарая. Даша отдраила окна до прозрачности, и теперь солнечные зайчики бегали по стенам, как резвые духи, оставшиеся от прежних хозяев. В саду, где раньше царили крапива да лопухи, появились грядки с укропом и морковью — Даша копала их втихаря, а я делал вид, что не замечаю земли под её ногтями.
Практика магии оставалась камнем преткновения. По ночам, когда Даша уже спала, я выходил во двор и пытался зажечь спичку силой мысли. Ветер гасил их одну за другой, а я стоял, сжимая кулаки, пока пальцы не немели от холода. Но даже неудачи стали частью рутины — как щербатая тарелка, из которой мы ели вдвоём, или треснувшее зеркало в прихожей, делавшее наши отражения чужими.
За неделю до отъезда я начал собирать вещи. Сундук, доставшийся от прадеда, пах смолой и грустью. Даша молча помогала складывать сюртуки, её пальцы выравнивали складки так тщательно, будто она гладила не ткань, а собственные любимого человека.
—Возьмите мёд, — вдруг сказала она, сунув в сундук банку с жёлтой жидкостью. — В городе дорого будет.
—Спасибо, — пробормотал я, разглядывая этикетку с криво нарисованной пчелой. Это была её работа — она неделю выводила буквы на пергаменте, пока я зубрил латынь.
Вечером мы сидели на крыльце, слушая, как сверчки заводят свои бесконечные трели. Даша чистила картошку, я точил перочинным ножом карандаши для конспектов. Лунный свет лизал её щёки, превращая веснушки в россыпь серебра.
—Вернётесь к зиме? — спросила она, не поднимая глаз.
—Экзамены в сентябре. А потом… — я замолчал, понимая, что не знаю ответа.
Она кивнула, будто этого было достаточно. В её тишине читалось то, что мы оба боялись проговорить: дом опустеет. Не будет больше споров о том, как ставить самовар, или смеха, когда я путал утварь. Останутся только скрип половиц да тени от лампы, которой никто не зажжёт.
На рассвете перед отъездом Даша подала мне свёрток с лепёшками. Они ещё дышали теплом, а в тесто были вдавлены крошечные узоры — цветы, может, или звёзды.
—Чтобы в дороге не голодали, — сказала она, поправляя прядь волос, выбившуюся из-под платка. В её глазах стояло что-то, что я не решался назвать.