– Нет, – Коженников чуть улыбнулся. – Теперь, когда мы кое-что уточнили, задача прояснилась, и она будет решена. Не беспокойтесь.
И обернулся к Сашке:
– Саша, я хотел бы поговорить с вами сегодня… Когда у вас заканчиваются пары?
Она пришла в себя за длинным столом в большой аудитории, где обычно проходили общеобразовательные лекции. Перед ней лежал лист, вырванный из тетради, и Сашка писала на этом листе: «В настоящее время эстетическое переживание рассматривается как переживание ценности и рассматривается в рамках философии ценностей». Народу в аудитории было не так много, и преподавательница смотрела на Сашку как-то странно.
Сашка откинулась на спинку стула. Она любила учиться; лекции, сколь угодно скучные, и формулировки, сколь угодно запутанные, возвращали ее к действительности…
К действительности, какой Сашка ее понимала.
Прозвенел звонок.
Ни на кого не глядя, ни с кем не разговаривая, она вернулась к себе в мансарду. Пепел от сожженного листка все еще лежал в мусорной корзине. Она прибрала в комнате, собрала с пола желтые поролоновые полоски и вынесла мусор. Села у окна; долго смотрела сквозь стекло на зеленеющие липы Сакко и Ванцетти.
Чья была та любовь, которую она случайно, по глупости,
Ее руки искали, чем заняться. Она вытащила карандаш, нашла точилку в ящике конторки. Подтянула к себе чистый лист бумаги – чтобы не насорить. Надела точилку на затупившееся рыльце карандаша, провернула раз и другой. Опилки падали на бумагу, складываясь в узор.
Сашка собрала их в пригоршню. Вытряхнула в мусорное ведро. Она не будет ничего рисовать; ей запрещено изъявлять сущности. Она не будет, нет-нет, только на минуточку раскроет понятийный активатор.
Желтая бумага, схемы, схемы, колонки, цифры; Сашка прикрыла глаза. Великолепный муравейник смыслов со всеми его уровнями и связями, векторами, производными многих порядков, кольцами, восьмерками, прямыми, уводящими в бесконечность… Нет-нет. Только смотреть. Только удивляться. Гармония…
Карандаш сам вынырнул из точилки, острый, как иголка. Воля. Творение. Слово. Что я делаю, в панике подумала Сашка, в то время как все ее существо, могучее и гибкое, окрепшее и развившееся на задачах и упражнениях, жило – существовало, располагалось в пространстве, функционировало, действовало, продолжалось, длилось…
А потом и мысли оборвались. Скачком перешли на следующий уровень, невыразимый привычными словами. Карандаш скользил не отрываясь, выводя символы со вложенным четвертым измерением. Блики солнца на воде, маленькое весло – желтое, ярко-желтое, пластмассовое. Это еще не любовь, это предчувствие, преддверие, это…
Дверной звонок ударил, как пожарный колокол.
Никогда раньше к Сашке в мансарду не приходили гости, она и не слышала никогда этого оглушительного трезвона; дернулась рука. Сломался карандаш. Сашка в ужасе уставилась на лист бумаги с мерцающим, почти законченным символом.
Звонок не прекращался. Сашка выглянула в окно и увидела внизу, на пороге с двумя львами, Коженникова – но не Фарита, нет. Костю.
– Ф-фу… Ты меня напугал.
– Чего тебе бояться? – Костя подозрительно оглядел комнату, потянул воздух носом. – Что-то сгорело?
– Да так… Бумажный мусор. Ты присаживайся.
Костя опустился на край табуретки. Оглянулся, на этот раз внимательнее:
– Здорово тут у тебя. Не то что в нашем крысятнике.
– Что, разругался с женой? – вырвалось у Сашки.
– Уже донесли? – Костя смотрел в сторону.
– Все на поверхности, – Сашка вздохнула. – Чаем тебя угощать не буду, не обессудь, кончился чай. Что сказать-то хотел?
Костя качнулся вперед-назад, вдруг так ясно напомнив Фарита Коженникова, что Сашке стало не по себе.
– Чего они от тебя хотели? Зачем вызывали? Я видел:
Сашка вздохнула. Собственно, Костя был единственным человеком, которому она могла рассказать все; ну, почти все. Без некоторых подробностей.
И она рассказала. Костя слушал, напряженно подавшись вперед, механически вертя в пальцах сломанный карандаш.
– Ты хочешь сказать, что
– Не знаю. Выглядело именно так.
– «Не требую невозможного»… Когда он посылал Лизку на панель – тоже, значит, невозможного не требовал…
– А ты знаешь?!
– Все знают. Когда он убил мою бабушку… он тоже не требовал невозможного?
– Не требовал. Ты мог сдать зачет с первого раза. Сдал со второго.
Костины глаза сделались как две стекляшки.
– Но ведь все-таки сдал, – пробормотала Сашка примирительно.
– Ты очень изменилась, – сказал Костя. – Иногда мне кажется, что ты стала похожа на
– Но ведь ты мог сдать с первого раза. – Сашка чувствовала его нарастающую неприязнь и говорила торопливо и веско, будто наваливаясь грудью на поток ураганного ветра. – Это правда, Костя, это неприятно и печально, но это так. Ты мог. Но не сдал… Вот ты его сын, и ты его ненавидишь. Но, может быть, он не самый плохой отец. Рациональный. Строгий. Эффективный.
– Что?!
