– Хорошо. Если вы готовы – не будем откладывать. Начинайте.
Сашка подтянула к себе поближе страницу с черным прямоугольником. С тремя белыми точками в центре. Глубоко вдохнула.
За спиной у нее напряженно шелестела бумага. Ее однокурсники готовились. Ей захотелось обернуться в последний раз, чтоб увидеть их лица, но она не решилась.
На сцене актового зала ощутимо пахло пылью. Откуда-то – из приоткрытого окна? – тянуло сквозняком. И все было залито светом; Сашка видела его даже сквозь сомкнутые веки.
– Прямо сейчас?
– Да. Начинайте, глагол.
Сашка сосредоточилась на трех белых точках – трех светящихся глазах. Задержала дыхание. Один, два, три, четыре, пять…
…Сто шестьдесят восемь, сто шестьдесят девять, сто семьдесят.
Из черноты проступил – выпрыгнул, выступил – город, окруженный высоченной стеной до неба.
Она видела его в мельчайших, подробнейших, реальнейших деталях. Город был угольный, аспидный, темно-стальной, совершенный в своей монохромности. Сашка почувствовала мрамор под босыми ногами. Прохладный камень и нагретый камень, гладкий и шероховатый, высокие стены, узкие окна, шпили в небо…
У нее получается. Она все сделает как надо. Там, в башне, ее ожидает чудовище. Сашка должна встретиться к ним лицом к лицу и не испугаться. Год назад это казалось невозможным. Но не сейчас; осознав свою мощь, Сашка раскинула руки, развернула крылья и взлетела.
Она росла.
Вздымалась. Вздувалась. Втягивала в себя очертания, запахи, фактуру камня. Там, где Сашка дотягивалась до города, – он переставал быть аспидно-черным и делался мягко-серым, как на старинной фотографии; она присваивала себе жизнь и радость, этот дым из трубы, этот изгиб крыши, блестящий, будто под дождем, этот клочок тумана, этот величественный шпиль… Чем больше она забирала себе – тем сильнее и объемнее становилась. Цветные мысли, так медленно и неохотно проворачивавшиеся в человеческой башке, хлынули теперь потоком – нет, морем.
Она охватила ратушу. Та дрогнула, напряглась, как яйцо за секунду до рождения птенца, но Сашка мягко сдавила ее, залила, будто цементом, собственной волей. И ратуша не раскрылась, и то, что было внутри, навсегда осталось погребенным, а Сашка продолжала расти, не зная преград.
Она присвоила город. Почувствовала его в себе, как ощущают вдруг сердце в момент сильной радости или страха. И – разлилась дальше, захватывая темное небо с двумя тусклыми звездочками. Эти звезды были лишние в ее картине мира.
Лишние.
Погасить?
Она находилась – была – темным пустым пространством. И она же сидела за столом на сцене актового зала, и перед ней лежал черный «фрагмент». Экзаменатор Дим Димыч помещался за столом напротив; его лицо больше не казалось вылитым из алебастра. Он хмурился, тревожился с каждой секундой все явственнее.
Сашка зависла между точками «было» и «будет». Сейчас – впервые с того момента, как она раскрыла «фрагмент», – у нее возникло ощущение неправильности. Что-то идет не так.
Но ведь она все делает как надо?
С длинным скрипом открылась дверь. Одновременно повернулись головы сидящих в зале; вдоль прохода медленно, тяжело шагая по старому тусклому паркету, шел человек в очень темных очках.
Пиджак на горбатой спине Стерха треснул по шву, из прорехи выглянули стального цвета перья.
Сашка ощущала их вокруг себя, но не видела. Не люди – структуры, схемы процессов и живых существ: экзаменатор-функция. Дама Ирина Анатольевна. Физрук Дима, странно и страшно преобразившийся. Вскинув над головой угловатые, подрагивающие крылья, стоял Стерх. Рядом замер Портнов, от напряжения он постоянно менялся, пульсировал, как сад, переживающий одновременно весну и осень. Что-то было не так; она зашла слишком далеко… По ходу экзамена она должна была остановиться возле ратуши…
Перед ней будто открылась страница активатора – огромная, многомерная, вмещающая все, что только представимо в мире. Она увидела себя – немое Слово, готовое прозвучать. Увидела многие слои реальности – яркие, фактурные, тусклые, зыбкие, они сбивались в ирреальные складки на краю поля зрения. Вероятности и перестановки; она должна была остановиться у ратуши, встретить экзаменатора, выбрать точку приложения – она глагол… И прозвучать; это все равно что бросить шар в толпу неподвижных кеглей или качнуть замерший маятник… Оставить щербинку на горлышке совершенного и оттого несуществующего кувшина… Повалились бы костяшки домино, покатились машины по далеким дорогам, полетели дождевые капли, и Сашка реализовалась бы в самый первый раз, она, Повелитель, орудие Речи…
