Я стоял у широкого окна гостиничного номера, что выходил на заснеженный Центральный парк. За ветвями деревьев, еще не сбросившими остатки утреннего инея, виднелись крыши домов, укутанные белым покрывалом, а вдали, за плотной завесой моросящего тумана, маячили неясные очертания высоток Нижнего Манхэттена. Из-за плотной облачности солнце едва пробивалось сквозь завесу, окрашивая небо в бледные, акварельные тона. Сегодняшнее утро было словно разлито по всему городу, и «Большое Яблоко», с его постоянной суетой и нескончаемым движением, казался на удивление застывшим, погруженным в сонное оцепенение.
Завтрак, сервированный Джозайей, был привычно обильным. Омлет, каша, хрустящие булочки и горячий кофе с молоком — на тонком фарфоре — все это было частью нового мира, в который я с головой окунулся.
— Карета уже подана, мистер Уайт — произнес Картер, заходя в номер — Сегодня с вами работает вторая смена охраны.
— Напомни, где состоится встреча?
— В яхт-клубе «Атлантик».
Я доел завтрак, поднялся, поправил галстук. Посмотрелся в зеркало. Костюм сидел безупречно. Я привык к этой новой одежде, она сидела на мне, как вторая кожа, облегая плечи, подчеркивая фигуру. Конечно, она не могла сравниться с моей любимой паркой, в которой я чувствовал себя по-нанастоящему свободно в Доусоне, но для Нью-Йорка, для этого нового мира, она была идеальна. Она была символом моего нового статуса, моего нового положения в обществе.
Наш кортеж из двух карет медленно двигался по узким, заснеженным улицам Манхэттена. Мостовые были покрыты толстым слоем слякоти, экипажи, запряженные тяжёлыми лошадьми, скользили, а их колеса оставляли на снегу глубокие борозды. Воздух был пропитан запахом угольного дыма, смешанным с ароматом свежего кофе.
Мы пересекли Бруклинский мост, возвышающийся над Ист-Ривер, словно гигантское кружево из стали и камня, и направились к побережью Лонг-Айленда. Постепенно городская суета сменилась более спокойными, уединенными пейзажами. Дорога вела нас через пригороды, утопающие в снегу, мимо загородных вилл, скрытых за высокими каменными заборами, и наконец, привела к яхт-клубу.
«Атлантик» встретил нас суровой, но величественной красотой. Здание, выстроенное из темного камня и красного кирпича, с высокими окнами и остроконечной крышей, напоминало старинный замок. Оно возвышалось над скалистым берегом, словно непокорный страж, взирая на бушующий океан. Волны, огромные, пенящиеся, с грохотом разбивались о прибрежные камни, выбрасывая на берег белые клочья пены. Ветер выл, рвал и метал, пронизывая до костей, но внутри клуба, казалось, царили тепло и покой — на восточное побережье пришел шторм.
Яхты, пришвартованные в искусственных затонах, стояли на зимнем приколе, их мачты, лишенные парусов, торчали в небо, как голые деревья. Вода в затонах, защищенная от волн, была относительно спокойной, лишь изредка подрагивала, отражая серые небеса.
Клуб был явно построен для круглогодичного использования. Его широкое, крытое крыльцо, отделанное темным деревом, вело в просторный вестибюль, где горел огромный камин, отбрасывая на полированные мраморные полы теплые, золотистые отблески. Здесь все было продумано до мелочей, каждый предмет интерьера, каждая деталь говорила о богатстве, вкусе и стремлении к совершенству.
В каминном зале уже находились члены клуба. Все со свитой — личные секретари, слуги… На их лицах не было спешки, в их движениях — суеты. Они были воплощением власти, денег, и того мира, к которому я теперь принадлежал.
Я кивнул Картеру, и мы прошли через вестибюль, направляясь к залу, где должна была состояться встреча. На меня бросали любопытные взгляды. Новости о моих миллионах, приключениях на Клондайке — все это уже давно достигло Нью-Йорка, и я был для них экзотическим гостем, своего рода диковинкой, которую пригласили в закрытый клуб.
Первым, кого я узнал по фотографиям в газетах был Джон Морган. Он стоял у камина, окруженный несколькими людьми, его массивная фигура, широкоплечая и властная, излучала спокойную, но непреклонную силу. Морган был обладателем лица с большим, красным носом, в его глазах читались ум, воля и привычка принимать решения, которые меняли судьбы стран. Он был одет в строгий, безупречный костюм, единственное украшение на нем была золотая цепочка от часов.
— Мистер Уайт, — произнес Морган, протягивая мне руку. Его голос был низким, глубоким, с едва уловимым рычанием. — Рад наконец-то познакомиться. Наслышан о ваших… невероятных успехах на Севере.
Рукопожатие было сильным, но не доминантным. Он сжимал мою руку ровно столько, сколько требовалось.
— Мистер Морган, — ответил я, стараясь выглядеть невозмутимым. — Рад нашему знакомству…
Мы перекинулись парой фраз, и Морган представил мне своих спутников. Молодой человек, с такими же цепкими, умными глазами, оказался тоже Джоном — это был сын банкира, Морган-младший, Рядом с ними стоял пожилой мужчина с седой бородой и явно семитской внешности. Характерный нос, смуглая кожа… Это был еще один банкир — Маркус Голдман.
