Спустя четверть часа, мы подъехали к гостинице Астория на Большой Морской. Это было величественное здание, выполненное в классическом стиле, с высокими окнами, лепниной и коваными балконами. У входа стоял швейцар в ливрее, который, увидев наш экипаж, открыл дверцу, крикнул гостиничного носильщика.
Внутри Астория поражала роскошью. Просторный вестибюль, мраморные полы, хрустальные люстры, позолоченные зеркала — все говорило о богатстве и вкусе.
Волков проводил меня до стойки регистрации, где меня встретил учтивый консьерж.
— Мистер Уайт, — произнес он на чистом английском. — Мы ждали вас. Номер готов.
Он передал мне ключ. Я забрал его, записался под своим именем в книги приезжих.
— Я буду в лобби каждый день в десять утра — Волков понизил голос — Если какие-то распоряжения или задания, готов исполнить. Платить мне не надо, все решается через наш лондонский офис.
— Что же… Это отлично! Задания будут.
Мы вместе поднялись на третий этаж. Портье открыл дверь, пропустил меня вперед. Номер был просторным, с высокими потолками, дорогой мебелью, широкой кроватью, а окна выходили… на Исаакиевский собор!
Вот теперь я почувствовал себя дома.
Золотой век николаевской России. Последние спокойные годы — впереди ад, боль и зубовный скрежет. Я смотрел на развод конных гвардейцев на Дворцовой площади, на все это золотое шитье, начищенные кирасы и передо мной разворачивалась шоу призраков. Почти все они умрут. Кто-то на русско-японской сгинет, многие на первой мировой. Оставшиеся разъедутся по миру или погибнут во время гражданской войны. Могу ли я что-то остановить трещины, что начали расползаться по фасаду «государственного здания»? Вот вопрос, который я задавал и задавал себе, глядя на церемонию.
Лошади, крупные, ухоженные, чеканили шаг, их копыта стучали по брусчатке мерным, глухим ритмом. Военный оркестр заиграл марш, и мощные звуки труб, барабанов, литавр наполнили площадь. Ряды кавалеристов выстраивались с филигранной точностью, каждый поворот, каждый маневр был отточен до совершенства. Это была мощь, облаченная в красоту, символ силы империи, ее величие. Я стоял и смотрел, чувствуя, как меня охватывает странное, почти мистическое чувство причастности к чему-то великому и уходящему.
После церемонии я направился на Невский проспект. Он был широк, многолюден. Здесь не было рекламных билбордов, светофоров, асфальта. Мостовая из деревянной шашки была мокрой, но плотной, под колесами экипажей она издавала глухой, упругий звук. Вывески магазинов, банков, ресторанов были выполнены витиеватым шрифтом, украшены золотом и эмалью. Я потихоньку начал привыкать к ятям и прочим фитам.
Дамы в кринолинах, с зонтиками от мороси, фланировали, держась за руки кавалеров. Гимназисты в форменных шинелях, с ранцами за спиной, шумно пробегали мимо. Разносчики с лотками, предлагающие пирожки, газеты, цветы, выкрикивали свои призывы. Жизнь кипела, бурлила, неся в себе какой-то особый, неспешный ритм.
Проехавшись пару остановок на конке, я сошел возле Аничкова дворца. Вагончик, запряженный парой лошадей, скрипел и позвякивал, его движение было медленным, но постоянным. Я прошел немного вперед принюхиваясь — меня меня привлек необычный аромат. Возле чугунной решетки сквера стоял разносчик, на спине которого висела большая медная бакла. Он продавал сбитень. Настоящий, зимний напиток. Я подошел, попросил кружку. Горячий, душистый, с мятой и медом, обжигающий губы, он согрел меня изнутри и прогнал дурные мысли про призраков.
Проголодавшись, я вспомнил вывеску рядом с гостиницей и направился в «Донон», на Большой Морской. Ресторан был шикарен: бархатные портьеры, хрустальные люстры, официанты во фраках, шуршащие полы. Здесь пахло дорогими сигарами, коньяком и изысканной едой. Я занял столик у окна, откуда открывался вид на улицу, и заказал стерлядь паровую и расстегай с визигой. Блюда, которые, как я знал, вскоре исчезнут из меню, станут забытыми реликвиями ушедшей эпохи. Стерлядь, нежная, тающая во рту, и расстегай с изумительной начинкой — были восхитительны. Не выпить под такое сто грамм белой — это было просто преступление против человечности.
За соседним столиком сидели двое господ в штатском, оживленно беседуя. Один, полный, с окладистой бородой, другой — худощавый, с нервными движениями. Их голоса были достаточно громкими, чтобы я мог расслышать обрывки фраз.
— … и Государь остался крайне недоволен докладом министра путей сообщения. Опять эти вечные задержки с постройкой ветки на Вологду! Казна трещит по швам, а они…
— Тише, любезнейший, не здесь об этом. Лучше скажите, как вам новый проект Муравьева по Дальнему Востоку? Говорят забираем себе Порт-Артур по договору аренды. Японцы будут в бешенстве.
Понятно. Обсуждают политику. Я повернул голову к другому столику. Тут кутила «золотая молодежь»:
— … В клубе Медведь картежники опять крупно обыграли молодого князя Оболенского… представляете, господа, целое состояние спустил!
— Эй, любезный, подайте нам еще дюжину устриц и бутылочку Шабли!
Я слушал и внимал. Можно сказать, проникался духом эпохи.
