Патентное право регулировалось «Положением о привилегиях на изобретения и усовершенствования» 1896 года, а экспертизу заявок проводил Комитет по техническим делам. Это звучало вполне современно, но до тех пор, пока я не погрузился в детали. Заявка подавалась в МВД, рассматривалась на предмет «пользы для государства», потом в Госсовет, потом «факсимиле императора». Долгий, многоступенчатый процесс, в котором каждое звено могло стать узким местом.
Я закрыл отчет, отложил его в сторону. Картина была ясна, как божий день. Российская империя, несмотря на все свои размеры и амбиции, была в значительной степени бюрократическим государством, где формализм и личное влияние доминировали над прагматизмом и эффективностью. Ее патентная система, хоть и пыталась имитировать западные образцы, на деле служила лишь инструментом для обогащения иностранных инвесторов и тех, кто умел «влиять» на «столоначальников» и «камергеров», которые проталкивали заявки. Иностранцы, такие как Эдисон, Пастер и другие заработали большие деньги, в том числе и в России благодаря местным привилегиям. А отечественные же изобретатели, такие как Жуковский, Лодыгин богачами не стали.
Но именно в этом я видел свою возможность. По паспорту я был иностранцем, у меня были средства на подкуп столоначальников и я знал, как работает этот мир, и как обернуть его слабости в свою пользу.
За окном была полная темнота. Поезд мчался вперед, унося меня к Петербургу. Городу, который должен был стать следующей ареной моей игры.
Родина встретила меня не ласково. Мелкий холодный дождь, переходящий в снег, низкая облачность… Я вышел из вагона на платформу, вдохнул влажный, холодный воздух. Запах угольного дыма забивал все — я даже закашлялся. Варшавский вокзал, огромный и шумный, гудел голосами, стуком колес, шипением пара. И везде говорили по-русски! С оканьями, аканьями, северными напевами… Но по-русски.
Я остановился, оглядываясь. На мне было добротное, строгое пальто, шляпа-котелок, перчатки, в руках верная трость. Ничего кричащего, ничего, что выдавало бы могло меня выдать — я стремился к полной анонимности. При этом четко понимаю, что те, кому надо по должности — рано или поздно узнают о визите. Лучше, конечно, позже.
Через мгновение, словно из ниоткуда, передо мной появился человек. Невысокий, крепко сбитый мужчина лет сорока, одетый в добротный, но неброское полупальто темного сукна. Его лицо было бледным, безулыбчивым, а глаза, серые и острые, постоянно скользили по толпе, словно выискивая что-то знакомое. Единственное украшение на лице были маленькие усики, кончики которых глядели вверх. На голове — строгий котелок.
— Мистер Уайт?
— Да, это я, — ответил я по-русски.
Мужчина слегка приподнял котелок.
— Меня зовут Дмитрий Волков. Господин Пинкертон послал насчет вас телеграмму. Рад, что вы прибыли без приключений. Насчет багажа — я распорядился.
Он кивнул в сторону носильщика, который уже подхватил мой чемодан, и указал на выход. Мы пошли по платформе, протискиваясь сквозь толпу пассажиров, рабочих, извозчиков.
Темный, полуоткрытый экипаж, с кожаными сиденьями, уже ждал нас у выхода. Две лошади, вороные, с густой шерстью, тяжело дышали в холодном воздухе, выпуская клубы пара. Волков открыл дверцу, и я забрался внутрь, носильщики, уложили багаж на задки.
К моему удивлению, Волков сам сел на козлы, чмокнул лошадкам. Мы выехали с вокзальной площади и тут же попали в пробку на Измайловском проспекте. Извозчики ругались, лошади ржали… Наконец, мы протиснулись между пролетками, прибавили ходу. Я крутил головой, пытаясь узнать город. Окончательное знакомство состоялось уже на Невском.
Проспект разворачивался передо мной, как огромный, торжественный свиток. Высокие, лепные фасады зданий, украшенные колоннами и барельефами, уходили в серое небо, теряясь в облаках. Зимние сады, чугунные ограды, величественные соборы с золотыми куполами, едва виднеющимися сквозь туман — все это дышало историей, неподвижной, монументальной красотой. По проспекту двигались элегантные экипажи, запряженные породистыми лошадьми, пешие прохожие, одетые в добротные пальто и шубы, спешили по своим делам. Среди них мелькали военные в шинелях, дамы в пышных платьях, студенты в форменных шинелях, даже извозчики в потертых тулупах. Городская жизнь кипела, но в ней не было той лихорадочной суеты, что присуща Нью-Йорку. Здесь все двигалось с достоинством, размеренно, словно подчиняясь невидимому ритму, заложенному веками.
— Мистер Уайт, — Волков обернулся ко мне, — вы приехали без охраны. Это очень опрометчиво. Вы очень богатый человек — вас могут похитить ради выкупа. Да и наша Охранка из Департамента полиции… Там тоже разные люди служат.
Я пожал плечами:
— Какие-то конкретные угрозы?
— Пока нет. Но возможности агентства в России ограничены. Так что…
Что ж, это было предсказуемо.
