Я тоже оглянулся. Беспризорные, словно стая голодных псов, отстали. Их голоса затихли, растворившись в общем шуме Хитровки. Я увидел трактир. Его вывеска, написанная кривыми, выцветшими буквами, гласила: «Каторга». Она была выцветшей, словно кровь, которая давно высохла, но от нее все еще веяло чем-то зловещим. Под вывеской висела поблекшая, резная фигура каторжника в цепях, с киркой в руке. Символично.
— Остановите здесь, — сказал я, указывая на трактир
Поляков вздрогнул. Его лицо стало еще бледнее.
— Автомобиль разберут на части, — взмолился он, его голос был глухим, почти отчаянным. — За пять минут ничего не останется!
— Не успеют, — спокойно ответил я, хотя внутри меня все сжималось от предвкушения. Мне хотелось самому себе провести проверку на прочность.
Автомобиль резко остановился, из дверей «Каторги» хлынула толпа. Человек тридцать, не меньше. Это были местные, завсегдатаи этого злачного места. Их лица были грубыми, опухшими от пьянства, глаза — мутными, в них читалась привычная агрессия. Здесь было полно фартовых — сапоги гармошкой, золотые фиксы во рту… Они стояли, образуя плотное кольцо вокруг автомобиля, их взгляды жадно скользили по нам, оценивая, сколько можно с нас взять.
Я вышел первым. Спокойно, словно выходя на прогулку в Центральном парке. В руке у меня была трость, но я не держал ее как оружие, скорее как аксессуар. Длинными, неторопливыми шагами я направился к дверям трактира, оттесняя зевак и бандитов одним лишь взглядом и движением трости. Толпа расступилась, словно вода перед кораблем. Никто не осмелился меня остановить. Может, дело было в моей решимости, может, в отсутствии страха, которое они так привыкли видеть в своих жертвах. Я не знаю. Но они отступили.
Бледный Поляков, словно тень, шел следом за мной, его шаги были неуверенными, а взгляд мечущимся. Лицо банкира было покрыто испариной, а руки дрожали. Я почувствовал, как он боится за себя, свой автомобиль, деньги… Да, это тебе не на приеме у генерал-губернатора автомобилями хвастать.
Мы вошли в «Каторгу». Двери за нами закрылись, отрезая нас от внешнего мира, от дневного света. Внутри царил полумрак, густой, вязкий, словно кровь, застывшая в жилах. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом дешевой сивухи, кислого пива, немытых тел. Стены, почерневшие от времени и грязи, казалось, впитали в себя все пороки этого места. На потолке висела массивная деревянная люстра, грубо сколоченная из неструганых досок. На ней, словно глаза мертвецов, горели оплывшие свечи, их тусклый свет едва пробивался сквозь полумрак, отбрасывая на стены причудливые, движущиеся тени.
За столами, сколоченными из толстых досок, сидели люди. Воры, пьяницы, уголовники, бродяги — все были здесь, в этом аду. Они сидели неподвижно, застыв в своих позах, и все, до единого, уставились на нас. Стояла полная, оглушающая тишина.
Я, не обращая внимания на эти взгляды, прямиком направился к стойке. Она была неряшливая, покрытая въевшейся грязью, и за ней торчал трактирщик, по национальности скорее татарин или башкир. Он был огромен, лыс, с широким, плоским лицом, которое, казалось, высечено из камня. Его глаза, узкие и хитрые, были черными, как уголь. На лице не было ни одной эмоции, он просто смотрел на нас, ожидая.
Я достал из кармана серебряный рубль и бросил его на стойку. Звонкая монета, ударившись о дерево, прокатилась по грязной поверхности и остановилась у самого края. Трактирщик, не меняя выражения лица, медленно поднял руку, повертел его в пальцах, попробовал на зуб.
— Чего изволят, господа? — спросил он, и его голос был низким, глухим, словно рычание зверя.
В этот момент, словно по сигналу, к стойке направилась группа воров. Их было пятеро. Они шли медленно, неторопливо, вразвалочку, словно хозяева этого места. Взгляды наглые, вызывающие. Впереди шел главарь. Он был колоритен. Мужичище под пятьдесят, похожий на дубовый корень, вывороченный бурей: корявый, жилистый. Лицо — история его жизни в шрамах: продольный шрам через левую бровь, второй короткий у виска. Щеки изрыты оспинами, а нос не раз переломлен, уши сломаны, словно у борца. Глаза — два бурых уголька, маленькие, глубоко посаженные, блестели из-под нависших век хищным, цепким блеском. Смотрел он редко, но метко, и кажется, видел не только то, что перед ним. Одет был с претензией на купеческий шик, но со своим флером. Не пиджак, а длинный, чуть потрепанный сюртук поверх жилетки из добротного драпа. На жилетке — тяжелая серебряная цепь от карманных часов, сами часы он давно видимо пропил, но цепь оставил — для фасона. Брюки заправлены в сапоги со сборками, так называемые «бутылки», потертые, но крепкие. На голове — поношенная кепка. В его руке не было оружия, но движения и походка говорили о скрытой силе и о привычке к насилию.
— О, батюшки! — произнес главарь, его голос был громким, наглым. — Кого это к нам занесло? Барашки сами в стойло пришли, смотрю. Зачем, пожаловали, господа хорошие? Золота тут, может, поискать решили? Или просто на огонек заглянули?
Он подошел ближе, его взгляд остановился на Полякове.
