Он мог часами неподвижно сидеть на том самом месте, где любила сидеть Лиза, смотреть на противоположный берег, на белый дом с вечно закрытыми ставнями, как смотрела она, — отчего знакомый пейзаж сделался ему особенно дорогим. Теперь он все видел ее глазами. И даже собственного пса стал называть Рагу, потому что так его называла она.
На местной выставке, посвященной окрестностям Фонтенбло, Гастон показал старые картины, — он года три, как забросил живопись, — что в другое время порадовало бы его, но сейчас вызвало горечь и сожаление: Лизы не было рядом. А без нее все потеряло смысл.
СтарыйРага умер ранней весной. Гастон остался один с Маленькой Лизой, совсем взрослой девицей: как-то, робко сойдя по мостику на берег, она зажила своей, неведомой ему жизнью, подолгу исчезала, но рано или поздно возвращалась домой. Его рыжую кошечку знала вся округа.
— Лизонька!
Не обращая внимания на его зов, Маленькая Лиза обошла баржу по краю — она брезговала покрывающим террасу синтетическим газоном, который, подозрительно сверкая на солнце, не имел ни запаха, ни вкуса травы, — и скрылась в прибрежных кустах.
Как-то вместе с двумя открытками, старательно исписанными детской рукой, — обе его внучки проводили пасхальные каникулы в родительском доме, под Ажаном, — он вынул из почтового ящика коричневый крафтовый пакет без обратного адреса. Недоуменно повертел — что-то твердое, похожее на книгу. Дома вскрыл: действительно, книга. И письмо. У него забилось сердце. Даже не взглянув на подпись, он мгновенно понял, что письмо от Лизы, а ведь он не знал ее почерка. Его умилили настоящие лиловые чернила, которыми, кроме Лизы, наверное, никто не пользовался.
«Дорогой Гастон! Не знаю, с чего начать. Не знаю, с чего начали вы — с моего письма или моей книги. Только не думайте, что я использовала вас…». У него перехватило горло, он прошелся, чтобы успокоиться, но успокоиться не получалось.
«…Надеюсь, вы понимаете, что это не так. Очерк о вас — о нас! — лучший из всех написанных для этого сборника. Может быть, потому, что я вложила в него больше души…» Дальше читать не было сил. Гастон походил, отдышался, взял дрожащими руками книгу. В заголовке — крупно, эффектно, призывно — название известного ему сайта. И шрифтом поменьше: «Тринадцать страждущих мужчин». Он поморщился от маркетинговой вульгарности издания.
С задней обложки на него смотрели до боли знакомые глаза. Фотография была маленькая, черно-белая, и не передавала главной красоты Лизы — великолепного золота волос. Сколько раз она бывала у него, а он, старый дурак, ни разу не подумал ее сфотографировать! И вот это растиражированное, бесцветное изображение — все, что осталось от дорогой ему женщины… «Лиза Кейси получила известность как журналистка, работающая по „методу погружения“ в материал, когда она становится участницей описываемых событий. Так, например, в серии известных репортажей она показала неприглядную изнанку мира „высокой“ моды… На сей раз она воспользовалась излюбленным методом для написания невымышленных историй. Их герои — мужчины, которым „давно за сорок“, завсегдатаи популярного сайта знакомств. Тринадцать рассказов, тринадцать разных персонажей — инженер, высокооплачиваемый консультант или живущий на барже пенсионер…». Это про меня, подумал Гастон и снова взялся за Лизино письмо.
«…Ах вот оно что, она приехала ко мне, чтобы лучше „погрузиться в материал“! — скажете вы. Да, это верно. Впервые я ступила на баржу с намерением найти те самые подробности вашей жизни, без которых невозможен хороший очерк. Но постепенно произошло то, чего я никак не ожидала. Алхимия взаимного влечения неподвластна ни рассудку, ни силе воли. Признаюсь: я спасовала, не зная, что делать с вами, что делать с собой… Испугалась собственных чувств. И малодушно сбежала… Надеюсь, вы меня простили. Примите мой рассказ, как признательность за те незабываемые дни, что я провела рядом с вами. В нем столько же нежности, сколько подарили вы мне за наше короткое знакомство. Ваше обожание — чудесный дар судьбы. И я всегда буду помнить вас. В Париже теперь есть место, связанное с вами, сквер Гастона, наш сквер, где мы встретились в первый раз, на берегу канала… О вас мне будет напоминать лес Фонтенбло и запах белых грибов… Прощайте, милый Гастон! Целую вас крепко». Вместо подписи стояла буква «Л».
