К приятелям, он архитектор на пенсии, а она еще работающая медсестра, тоже живущим на барже, он ходил выпить рюмочку перед ужином и поболтать. Клемансо, молодой, игривый, в избытке сил палевый лабрадор (это добродушнейшее существо и не подозревало, что его нарекли именем одного из самых злостных французских политиков) в конце концов нашелся и послушно затрусил домой, забежав по дороге пообщаться со старым Рага, и они закружились, обнюхиваясь, в приветственном танце.
А затем все отправились на прогулку в лес. Рага убегал вперед, периодически оглядываясь, не потерялся ли хозяин, поджидал их и снова убегал. А Лиза то и дело останавливалась: глубоко, постанывая, дышала ароматным воздухом, разглядывала красные бусинки боярышника, любовалась нежной папоротниковой зарослью и ярко-лиловым цветом вересковой поляны, и все это с преувеличенным восторгом горожанки, вновь открывающей забытые прелести леса.
А Гастон пояснял, указывая на взрытый песок:
— Это кабанчики …
Или предупреждал, когда Лиза наклонялась за спелой ежевикой:
— Не рвите внизу!
— Почему?
— Лисицы их обнюхивают, облизывают… А они болеют бешенством. Рвите на верхних кустах.
От ходьбы в теплом влажном лесу ей сделалось жарко и, стянув через голову майку, она осталась в бежевой сорочке на тонких бретельках, с кружевным уголком меж грудей.
— О-о-о-! — протянул он с преувеличенной укоризной. — Мы разгуливаем по лесу в нижнем белье!
— Так здесь никого нет!
— А я не в счет? — якобы с обидой.
На самом деле то, что она не стеснялась его, словно он бесполое существо, нисколько не задело Гастона, напротив, он расценил это как знак доверия, — в фонтенблонском лесу, с виду мирном, безопасном, похожем на огромный парк, случалось всякое, и женщины порой жестоко расплачивались за свою легковерность.
Лиза устремилась вперед. Коротенькая сорочка наискосок спадала на бежевую юбку из различных кусков, в строчках и клиньях. При всей ее хрупкости, при тонких запястьях и высокой тонкой шее, у нее были хорошие женские бедра.
— Мне нравится, когда вы идете впереди.
Она обернулась с ласковым, понимающим смешком.
Гастон нес маечку на плече, чувствуя исходивший от нее запах Лизиного тела, и был совершенно счастлив. Если бы ему пришлось всю оставшуюся жизнь носить на плече ее одежду, сопровождая в прогулках по лесу, и больше ничего, он бы не пожелал другой участи… «Ты пропал, Гастон! — говорил он себе. — Ты пропал!».
В этот ее второй приезд он позволил себе вольность: перешел на «ты». А Лиза вроде и не заметила, продолжая говорить ему «вы».
— У меня такое ощущение, что я тебе дедушка!
И она тихо смеялась.
Осмелился спросить, почему она приняла его приглашение.
— Мне хорошо здесь.
Не сказала: «с вами». А он, с некоторой долей самодовольства, отнес ее «хорошо» и к своей персоне, ведь «здесь» были не только лес, вода и свежий воздух, «здесь» был и Гастон, и он надеялся, что ей — хоть немного! — хорошо и с ним.
Два дня спустя она прислала благодарный мейл: «Вчера, ужиная с друзьями, вспоминала наш чудесный день и улыбалась, моя загадочная улыбка всех интриговала…». Гастон не стал спрашивать, что за друзья. Там, в идущей независимо от него жизни, она все же думала о нем, и этого ему было достаточно.
Отвлек его от мыслей о Лизе досадный инцидент, какие неизбежно происходили три-четыре раза в году. На превышенной скорости прошло грузовое судно (как выяснилось, его вел неопытный подручный), дом Гастона шарахнуло о берег, лопнул задний торс, треснуло бревно с амортизирующей пружиной, оба мостка влезли на палубу. Пострадал не он один — все прибрежные баржи почувствовали удар волны, а приятельская дочь от неожиданности упала в ванной комнате. Несколько дней он занимался починкой и страховыми формальностями, да еще урезонивал одного соседа — тот рвался сказать «пару ласковых» виновнику случившегося. Гастон здесь жил и старался ни с кем не ссориться, все улаживал мирным путем, да и по характеру был не воинственный, а сговорчивый. Другой сосед, на помощь которого он понадеялся, уехал на мотоциклетные сборы, пришлось Гастону потеть одному, и он потел адски, с трудом справился, но отвел и снова поставил баржу на место, а ведь ему как-никак шел седьмой десяток, — природа одарила его большой силой, и сила эта не иссякла.
Каким бы ни был в Париже август, в нем обязательно случаются горячие дни. Один такой день природа преподнесла в конце июля и снова заладила ежедневно поливать землю, правда, коротко, с передышками, все же давая обсохнуть и согреться, а со второй недели пришла настоящая августовская жара. Лиза стала приезжать чаще. Привычно спускалась по лестнице в Сену, защитив ступни пластиковымитонгами; вешала купальник сушиться на поручень и загорала на его синем пляжном полотенце, с присущей ей методичностью поворачиваясь каждые пять минут на четверть оборота. И уже милостиво позволяла Гастону несколько трепетных поцелуев. Он не мог нарадоваться тому, как она постепенно осваивает его территорию и так же постепенно допускает его до себя.
