Лиза не красила ни глаза, ни губы, не носила коротких юбок и облегающей одежды, при том, что была хорошо сложена, а просторные ткани скрывали небольшую круглую грудь, но, может быть, именно поэтому Гастон находил ее чертовски соблазнительной. Лиза была сама женственность и не нуждалась в лишних ухищрениях. Не носила она и украшений, если не считать тонкого золотого кольца на левом безымянном пальце, которое раздражало Гастона, тем более что он по-прежнему мало что знал о ней.
— Ты замужем?
— Это? Нет, это не обручальное кольцо.
Спустя неделю он решился задать следующий вопрос.
— А что же это?
— Память. Об одной истории любви…
— Которая закончилась? — ревниво уточнил он.
— Ох!.. Давным-давно.
После обеда отдыхали под тентом, а около пяти отправлялись «наслаждаться лесом», как говорила Лиза. Пошли белые грибы, но Лиза приезжала с голыми ногами в сандалиях, рвалась в таком виде в чащобу, где кровожадные клещи только и ждали, как бы впиться в ее сладкое тело. Ей приходилось смиренно ходить по дорожкам. Гастон, зигзагами в сторону, набрал как-то с пяток боровичков, и снова восторгам Лизы не было конца — сложив их в соломенную шляпу, бережно несла перед собой, прижимая к груди, и так в шляпе и увезла в Париж. А пока собирались купить ей резиновые сапожки, белые грибы сошли.
Гастон жил ожиданием ее приезда. Он не знал, почему она проводит август в Париже, а не где-нибудь на морских курортах, но не решался спросить. Прозаические объяснения разрушили бы волшебство этих сказочных летних дней. «В результате какого крушения ее прибило жизненной волной к моему берегу?» — думал иногда Гастон. Он пытался уловить печаль на ее лице, но Лиза была ровно веселой, спокойной, доброжелательной, — казалось, все житейские тяготы обходят ее стороной, не задевая, или же она не придавала им значения.
Он понимал, что она приезжала к нему ради живописного места. Обитай он где-нибудь в грязном предместье, вроде Сен-Дени, в убогой квартирке с видом на бетонно-асфальтовый двор, вряд ли бы она осчастливила его своими визитами. А здесь — другое дело. Здесь был солнечный лес, небо, река… А он, Гастон, являлся всего лишь одушевленным придатком к фонтенблонскому пейзажу, мало беспокоящим и весьма полезным, поскольку служил одновременно шофером, поваром и сопровождающим. Как-то он заикнулся о совместной прогулке по Парижу, она внимательно посмотрела на него, размышляя над его предложением.
— Нет, я предпочитаю видеть вас здесь, в вашей привычной обстановке.
В следующий раз привезла котенка. Привезла не спрашивая, как будто к себе домой.
— С вами ему будет хорошо.
Большой любви кошачья порода у Гастона не вызывала. Но котенка привезла его милая Лиза, а это все меняло. Он воспринял ее жест — при других обстоятельствах, считай, бесцеремонный! — как дар, особо ценный тем, что этот дар исходил от нее. Котенок был особой женского пола, тоже рыженькой, и стал именоваться Маленькой Лизой.
А затем она исчезла. Рано или поздно это должно было случиться. И случилось. Когда он меньше всего ожидал ее исчезновения, когда стал привыкать к свалившемуся на него счастью, обосновался в нем и как-то успокоился, потеряв осмотрительность.
Их последний день оказался и последним жарким днем августа. Пожалуй, самым жарким. Железная баржа раскалилась, у Лизы отяжелела голова, она лежала пластом на диване, и Гастон делал ей компрессы на лоб. А к семи часам полегчало. Они поднялись на террасу и впервые, вместо традиционной прогулки в лесу, просто сидели и разговаривали. Впервые Гастон рассказывал о себе. О сложных отношениях с матерью, о том, как, поссорившись с ней в двадцать лет, рванул к подружке всредиземноморской городок, где та проводила каникулы у родителей, рванул, не зная ни адреса, ни телефона, только номер автомобиля, отыскал его на пляжной стоянке и до вечера прождал, пока она вернется с купания.
— Представляю вашу встречу! — вздохнула Лиза. — А как ее звали?
— Не помню…
— О-о-о! — лукаво пропела Лиза.
На самом деле он помнил имя девчушки, но не хотел произносить вслух, опасаясь, что та оживет, вернется, пусть тенью, из прошлого, и встанет между ним и Лизой.
— Да-а… — произнесла она мечтательно, — подобные минуты — единственное, что остается… Ради чего стоит жить! А все прочее, семья, работа — так, социальные обязанности, не больше…
Этот последний день был лучшим их днем. По душевной близости, началу взаимопонимания… Позже, перебирая каждую минуту этого дня, Гастон назовет его поистине безупречным.
Лиза уезжала одним и тем же поездом, в половине девятого, отказываясь от ужина, чтобы не возвращаться поздно домой («В сумке у меня фисташки, погрызу и достаточно»), и в тот, последний вечер, оба отметили: с каждым разом сумерки все гуще.
— У меня фиолетово в глазах, сказала задумчиво Лиза, когда он подвез ее к станции. — А у вас?
И у Гастона больно, тревожно сжало грудь: что будет с ними, когда наступят холода? Приедет ли она зимой? А если нет?
Первое время он надеялся, что Лиза напишет, не отходил от компьютера, по многу раз в день проверяя электронную почту… Но она не написала.
