— Он хотел превратить Дворец в сказочный мир, во Дворец мечты. Это требовало бы глобального переустройства всей нашей жизни, хочу вам сказать. — Пестов прищурил глаза. — Каждый зал превратился бы в некую волшебную комнату, где было бы все необычным: музыка и звуковые эффекты, визуальное оформление, мебель, элементы декора, арт-объекты — все-все. Понимаете? И это новая среда, она со всех сторон воздействовала бы на ребенка, погружая его в мир мечты. И самым важным в этих залах было бы новое обучающее действие педагога.
— Какое именно? — спросил я.
— Такое, чтобы открыть предмет с другой стороны. При этом воздействие было бы больше иррациональным. К примеру, если занятие посвящено, как сегодня, античной керамике, то оно превратилось бы в сон, в сон про античную керамику. То есть все дело было в создании нужного эффекта от сна-мечты.
Я не понимал, как это должно было выглядеть на деле. На что это могло походить? Если честно, объясняя, Виталий Семенович немного походил на сумасшедшего, впрочем, не немного, а очень даже сильно. Такой выживший из ума Хоттабыч, вещающий восточную сказку. И другой бы непременно покрутил у виска, но я лишь подумал, что услышанное не стоит принимать слишком буквально.
Пестов, видимо, заметил некоторое мое смущение, но истолковал по-своему.
— Вы правы, этого очень сложно добиться, и одним переобрудованием кабинетов здесь ничего не сделать. Нужен новый тип педагога, который мог бы моделировать такие сны-занятия. Поэтому он решил сделать на пробу один такой «сон» с вашим покорным слугой.
— Вот как?
— Да, — ответил довольный Виталий Семенович.
— Но ведь невозможно каждое занятие превратить в такое исключительное событие.
У моего собеседника не было ответа на этот вопрос.
— Я слышал, что еще речь шла о каком-то механическом театре, — продолжил я.
— Ну да. Это же как раз то, что он хотел воплотить вместе со мной, — занятие по барочной культуре. Согласно замыслу, кабинет превращался в музыкальную шкатулку. Быть может, вы слышали, что он отлично разбирался в технике и серьезно увлекался самолетами. Он хотел собрать несколько интересных механических вещиц, в том числе кукол. По-моему, насчет кукол его вдохновил театр Резо Габриадзе в Тбилиси. Мы уже начали писать сценарий занятия, но не судьба…
И он, и я замолчали, потому что вроде бы разговор резко исчерпал себя. Нас обоих мучала досада: Виталия Семеновича — что не удалось реализовать замысел и что погиб его коллега и друг, меня — в общем-то, то же самое, и еще, что след тетради окончательно терялся в лабиринтах нашего Дворца и, скорее всего, ее уже не найти.
Приянка работала в баре, который находился у меня во дворе. Несмотря на соседство, я долго не обращал на него ровным счетом никакого внимания, и если бы не Витька, кто знает, стал бы я завсегдатаем этого мира.
«Как? Ты живешь рядом с „Ветерком“ и ни разу там не был?» — изумлялся мой товарищ. Он и затащил меня туда в одну из пятниц, чтобы отпраздновать начало выходных.
Заведение было совсем домашним: четыре столика, два маленьких диванчика вдоль стен напротив друг друга да барная стойка. Ввиду ограниченности пространства даже небольшое количество посетителей создавало ощущение тесноты — но такой ее странной разновидности, которая не вызывала ни капли дискомфорта. Напротив, этот маленький зальчик объединял всех попавших сюда. Он производил такое воздействие, какое можно испытать, только находясь в компании хороших друзей. И пожалуй, самым странным для питейного заведения было чувство безопасности, что возникало здесь сразу же. Я, никогда не любивший скученности, в первый же свой визит почувствовал, что мне тут хорошо.
Конец рабочей недели вызывал особый ажиотаж — пятница и суббота были самыми жарким днями. И я очень хорошо помню ту пятницу. Мест совершенно не было, все шесть табуреток у барной стойки заняты, но мы все же кое-как протиснулись между ними. И тогда я впервые увидел настоящую звезду в своем деле, рыжеволосую барменшу с голубыми глазами — Приянку.
— Скажи, что тут хорошо? — спросил или даже потребовал Витка.
— Пожалуй, скажу, — согласился я не без улыбки.
Меня всегда смешили такие прямые вопросы. Они отдавали пацанством, незрелостью, какая у иных людей так никогда и не перерастает в свою логическую противоположность. Витек качал головой в такт музыке и, оглядывая кафе, несколько раз с кем-то здоровался.
— Я вижу, ты тут многих знаешь? — спросил я.
— Ну, не то чтобы знаю… Так…
— А ее?
— Около года.
Он престал разглядывать присутствующих и вернулся взглядом ко мне.
— Она классная! Редкая девчонка — я думаю, ты заметил, раз спрашиваешь о ней. У меня был период в жизни, когда я заходил сюда почти каждый день и наверняка спился бы, если б не Приянка. Казалось бы, ей-то выгодно — наливай себе и наливай, но нет — она человечище. По сути, это она научила меня вовремя останавливаться.
