В музее и театре была другая история: источник эрозии там исходил не «с низу», а «с верху».
Эльвира имела лишь формальный документ, подтверждающий ее право занимать должность заведующей музея. На деле она оказалась неважным специалистом, и это сразу бросалось в глаза на фоне Виталия Семеновича и Толика. Ни тот, ни другой никогда умышленно не демонстрировали свое превосходство над Толмачевой, но оно слишком явно просвечивало. Они по-разному относились к своему делу: Пестов и Цаплин бережно
Для меня было очевидным, что Эльвира занимается не своим делом. «Ей бы открыть свое агентство по оказанию гадательных услуг», — думал я и живо представлял свою коллегу в полутемной комнате с серебряной шторой. Она сидела там за круглым столом в красном атласном халате с тюрбаном на голове. Я видел, как она своими толстыми пальцами с длинными ногтями, покрытыми сиреневым лаком, раскладывает карты клиентке, а после переворачивает кофейную чашку на блюдце и внимательно вглядывается в песочные узоры на ее стенках.
Эльвира и сама все прекрасно понимала про себя, и потому раздражалась на своих подчиненных. Когда начальник уступает в профессионализме своим сотрудникам — это всегда ужасно. Умный начальник либо быстро наберет необходимый уровень, либо уйдет, а вот другой — будет только злиться на своих знающих коллег, явно или подсознательно желая их выдавить прочь, не думая о том, кто будет работать после их ухода. Эльвира относилась ко второй категории. К Виталию Семеновичу она цеплялась за его рассеянность. Он мог уйти домой, оставив включенным свет в зале или не заперев за собой дверь. Он мог забыть ей сделать комплимент по поводу нового платья, забыть провести экскурсию для «нужных» взрослых людей. Эльвира не понимала его возвышенную увлеченность профессией, называя за глаза «малахольным растяпой» и «старым маразматиком». Толику доставалось за его академический снобизм. В своем характере он заключал редкую принципиальность. Зная это, Эльвира нарочно придиралась к его разработкам, требуя внести туда свои дополнения. Цаплин почти всегда категорически отказывался это делать, каждый раз объясняя их неуместность, за что обвинялся в нарушении субординации. Однако все же ни того, ни другого она не загрызала «насмерть», ведь они не представляли реальной опасности для ее положения. Более того, периодически на Эльвиру нападали приступы заботы о своих подчиненных. Тогда она была к ним исключительно добра, вершиной чего становилось ходатайство о премии.
В театре кипели свои страсти. Здесь Тамара и Фируза учили жить и работать Витьку. Его положение во Дворце вообще было особенным. Изначально он был принят в качестве специалиста, обслуживающего всю оргтехнику. Обитатели Дворца оказались на редкость беспомощны в обращении с ней, поэтому Домнину приходилось не только заправлять картриджи, но и помогать осваивать некоторые программы. Много работы у него было и в театральной студии, где на Витю полностью возложили обязанности, связанные со звуковым оформлением спектаклей. Но в отведенной роли ему явно было тесно и неинтересно. Он давно бредил кино и предложил вести подростковый киноклуб. Идея Ванде понравилась, но Витька в качестве педагога — нет. Никто, кроме меня, не хотел его видеть в этом статусе — слишком несерьезный. Мне приятно, что именно я убедил Капралову довериться парню, который любил кино и хорошо ладил с детьми. А что еще нужно? Отныне Домнин дополнительно стал проводить занятия по кинотворчеству и устраивать кинопросмотры, а чуть позже возглавил студию по созданию короткометражных фильмов. При помощи методотдела была разработана замечательная программа занятий, и новая студия сразу обрела огромную популярность среди детей. Все немного подпортила Ванда, подчинив киноклуб Тамаре. Поначалу Анциферова вмешивалась буквально во все, но особенное ожесточенное сопротивление Виктора вызывало ее стремление определять репертуар киноклуба. Тамара изводила его тем, что просила показывать подробный план каждого занятия, хотя сама их не писала даже во времена неопытной юности. «Она ничего не понимает в кино», — жаловался мне Витек. Он страдал от этого «дуболомства» и вынужден был во многом уступать, так как боялся, что его детище могут отнять и передать другому. Со временем они притерлись друг к другу, но мировоззренческая противоположность все равно обрекала их на вечное противостояние.
Перечисляя раздоры Дворца, невозможно не остановиться на месте, где, собственно, никаких раздоров не должно быть по определению. Согласен, что этот раздор таковым можно назвать весьма условно, но все же наблюдаемое мною скорее относилось именно к раздору, чем к гармонии.
