Речь идет о психологическом кабинете, где работал Завадский со своими помощницами.
Кирилл замечательно ладил с детьми, но сам был очень странным человеком. Я знал случаи, когда он буквально склеивал детей как разбитые чашки — сам видел эти преображения, и тем сложнее было поверить в его собственную внутреннюю растерянность. Кирилла постоянно мучали то ли вина, то ли обида, то ли глубокое разочарование. Он избегал общения, будто наложил на себя какую-то епитимью и теперь не должен общаться с миром. Мы могли только гадать, какие внутренние сражения происходят в его душе. Со всеми нами, в том числе со своими помощницами, он пребывал в каком-то особого вида разладе, а эти дурочки своим поведением усугубляли этот разрыв. Они еще были студентками и делили между собой одну ставку, выступая лишь в качестве ассистенток на тренингах Кирилла, а также выполняя различные мелкие поручения. Завадский не доверял им в полной мере. Он давал им возможность проводить тестирование детей и обработку результатов, но ни за что не допускал к консультированию. Те, чувствуя снобизм, в отместку поддразнивали его: вертели задом, оголяли плечико и строили глазки, а потом в коридоре громко хохотали. Завадский был непробиваемым; он держался твердо, но все это загоняло его вовнутрь еще больше.
И наконец, непростую позицию в нашем Дворце занимала референт директора — правдолюбивая Инга Кузьминична Медуница.
Инга находилась на волне перманентного конфликта с Вандой. Капралова всегда вела себя по отношению к ней так, будто Инга являлась ее подчиненной. Часто она пыталась спихнуть на нее свою работу, которая заключалась в мелких оформительских доделках. «Позвольте, — говорила в таких случаях Инга Кузьминична, — я выполняю поручения только Ильи Борисовича!» Ванда принималась с ней спорить, в общем-то справедливо указывая на то, что у нее нет делопроизводителя и что заместитель директора не должен заниматься форматированием документов. «Все вопросы к директору», — не уступала Инга. За такое упрямство Ванда не упускала случая, чтобы обратить внимание Горовица на огрехи в работе референта. Если вдруг терялась какая-то бумага, то независимо от того, кто был тому причиной, Ванда спешила объявить ответственной за это Ингу.
Другая вечная напряженность у Инги Кузьминичны существовала со стороны Горовица. Он совсем не велся на провокации Капраловой, но имел свою слабость. Так же, как и Ванда, Илья Борисович имел обыкновение засиживаться допоздна на работе и уходил из кабинета не раньше девяти вечера. Во Дворце гадали, чем он мог так долго заниматься? Ну, хорошо, читать книги, слушать музыку, а еще что? И почему его активность приходится на вторую половину дня? Впрочем, последнее было вполне объяснимо: поскольку на работу Горовиц приходил ближе к обеду, то и раскачивался он только к вечеру. Он жил по своим часам, и ему было плевать, что остальные живут по графику рабочего времени. Да, но вот Инга-то была на месте с утра. Единственное, что она себе позволяла, — прийти на работу не к восьми, а на час позже. Ее ревнивый муж, бухгалтер Тарас Медуница, не мог позволить жене оставлять его вечерами одного. Он всегда приходил за ней во Дворец, и нередко ему приходилось еще часа два просиживать в приемной, дожидаясь супруги. А иногда, особенно когда паре нужно было идти в гости или в кино, терпение Тараса заканчивалось, и он уводил жену ровно в пять, вынуждая ее оставить все дела на завтра.
— Что, черт возьми, происходит? — кричал взбешенный Горовиц, которому вдруг срочно понадобилась входящая корреспонденция.
— Заведи себе рабыню и будешь ей командовать, — кидал в ответ Медуница, выводя под локоть жену из кабинета. Инга уходила, высоко подняв голову, будучи преисполненной безграничной гордости за своего принципиального мужа.
Однажды я понял, что в нашем кабинете чего-то не хватает. Вроде бы все на месте, и все эти старинные предметы, огромные окна, паркетный пол и балкон создавали свое неповторимое настроение, но все же чего-то не доставало. Я долго никак не мог определить, что именно, пока наконец не обратил внимание, что в кабинете доминируют темные коричневые цвета и совсем нет ярких красок. В картинах на стенах хотя и присутствовал свет летнего солнечного дня, но этого было явно недостаточно. До обеда в кабинете стояла тень, а в пасмурную погоду не спасали даже люстры, которые висели очень высоко и выпускали раздражающе тусклую отрыжку света. После обеда, когда солнце заглядывало к нам в окна, кабинет высвечивался всей своей безжизненной громоздкостью предметов, но при этом его нельзя было назвать слишком заставленным. И тогда я вдруг понял, что нам не хватает растений.
Высказанная вслух идея «оживить» отдел не вызвала никакого энтузиазма среди коллег.
— А кто будет поливать? — спросила Таня.
— От них только мусор, — проворчал Максим Петрович.
— Заняться больше нечем, что ли? — недоумевала Зина.
