Во-вторых, новый жилец стал для меня совершенно эстетическим явлением. Пузатая клетка с прутьями «под золото» напоминала китайский императорский чайник. Она стояла наверху стеллажа, который отделял рабочую зону от чайного столика. И стала изысканным обозначением места для отдыха и приятной беседы. Во всяком случае, именно такой настрой она и создавала, его невозможно было не ощутить. Образ был очень теплый, несмотря на то что клетка — не что иное, как самая настоящая тюрьма. Но наш лимонный кенарь, которого я, кстати, назвал Лимончиком, не выглядел таким уж узником. Больше всего он напоминал мне принца, сидящего в своей карете или, быть может, осматривающего с высокой башни королевского замка свои владения. Было во всем этом что-то по-андерсеновски трогательное и, признаться, немного грустное, но когда Лимончик пел, то грусть развеивалась, а возвышенное оставалось. И стоило на минуту закрыть глаза, как эта птаха на своих хрупких крылышках уносила меня куда-то в детство, где пахнет полевыми травами.
Некоторые представители отдела пытались, конечно, жаловаться — дескать, кенарь мешает сосредоточиться, сбивает с мыслей.
— Всегда можно надеть наушники, — отвечал я в таких случаях.
В конечном счете оппозиции пришлось смириться по поводу Лимончика. Я думаю, что впоследствии они по-своему привязались к птице, только не показывали виду, ведь они не были злыми людьми по своей природе, а только имели специфическое отношение ко мне.
А между тем идея механического театра явно витала в воздухе. Наш кабинет стал походить на заводную шкатулку, эдакий «городок в табакерке», который населяли механические человечки. И хотя кенарь и фиалки, не говоря уже о людях, были самые настоящие, но именно их точеная подлинность, их природное совершенство наводили на мысль об искусности Мастера, сотворившего свои маленькие шедевры, а значит, и на то, что это все создано умышленно. В этом смысле, разумеется, все содержимое шкатулки являлось рукотворным, то есть было создано Тем, у кого действительно были руки, но чьи очертания имели лишь метафизические контуры.
Ступив на путь преображения кабинета, я вверил себя некоей логике, которая требовала завершить начатое. Я имею в виду аквариум, что мне пришлось принести в отдел. Стеклянная штуковина хорошо вписалась на полку того самого стеллажа, где стояла клетка с Лимончиком. Я заселил его четырьмя разноцветными рыбками дискусами: красной, изумрудной, синей и пятнистой. Мне пришлось изрядно потратиться на все это, включая водоросли, пару улиток и затонувший фрегат на дне аквариума. «В любом случае, кенаря и рыбок всегда успею забрать домой», — думал я. Мне было важно обустроить отдел, сделать его живым здесь и сейчас, а не когда-то там в будущем.
Мои сотрудники подумали, что, должно быть, я совсем сбрендил. Так и представляю, как Максим Петрович, останавливаясь на улице с каким-нибудь своим знакомым, разводит руками и говорит: «Блажит наш начальник! Блажит!»
Благодаря Ванде слава об апгрейде кабинета быстро разнеслась по всему Дворцу. К нам стали приходить на чай коллеги из других подразделений, что вызывало новые недовольства, но уже со стороны терпеливых Тани и Риты. Агнесса Карловна приносила свое фирменное варенье, Эльвира — кофе. Виталий Семенович — корм для кенаря. Витька ничего не приносил и только ел наше печенье, а Тамара и Фируза заходили покурить у нас на балконе. А однажды в дверях кабинета появился сам директор. Он, по-хозяйски расставив руки в боки, шутил в мою сторону:
— Что это у вас тут — живой уголок? А где же ежики и джунгарики?
— Сидят напротив вас, — шутил я.
— Ремезов, ты расслабляешь отдел, — довольно продолжал Горовиц, садясь в плетеное кресло. — Дай тебе волю — по Дворцу будут крокодилы ползать.
— Не знаю, как насчет крокодилов, — отвечал я, — но если б было возможно, то жирафа бы я завел точно. Однажды я был на одной закрытой вечеринке в Берлине, где был оркестр, оперная певица и один царственный жираф.
Тут директор вспомнил неприличный анекдот про белку и жирафа, а я — те обстоятельства, при которых увидел то стройное животное с удивительно пушистыми ресницами.
Я очень полюбил маленький букинистический магазинчик, который находился у меня во дворе. Не было недели, чтобы я не заходил сюда, чтобы подышать его воздухом и полистать антикварные книги. Здесь была отличная коллекция книг конца XIX — начала XX веков. Я любил периодически что-нибудь прикупить эдакое, как ту карту, которая теперь висела в моей комнате, и множество других предметов, сделавших мое жилище по-настоящему уютным. Но больше всего я любил общаться со старым хозяином магазинчика. Это был приветливый, уже совсем седой мужчина с необыкновенно добрыми глазами и открытой улыбкой. Его звали Андреем Ивановичем. Он всегда радовался, когда я приходил. Старикам разве много надо.
— Не жалко, Андрей Иванович, вам своей коллекции? — спросил я у него однажды.
