Зина Дрозд была самым серьезным человеком в отделе. Ее занятия с детьми были безупречными в плане методики, а программы и методические рекомендации самыми выверенными. К коллегам, которые вели прикладные студии, Зина относилась несколько высокомерно, считая все это пустыми бирюльками. Она мнила себя единственным человеком во Дворце, кто может выдать качественный продукт. Ее снобизм, кстати, имел определенную почву. Зина действительно отличалась начитанностью; она одна (естественно, кроме меня) могла написать научную статью в профессиональный журнал и успешно выступить на конференции, правда последнее не любила. Она вообще не любила всякую публичность, потому что по своей природе была больше именно методистом, чем педагогом. Ей, как и Максиму Петровичу, нравилась роль наставника, чтобы можно было кому-нибудь начеркать в тексте и, вернув его на переделку, еще долго возмущаться в отделе бестолковостью автора. Впрочем, в отличие от Агарева, Зина предпочитала не ввязываться в открытый конфликт. Когда она гневалась или обижалась на кого-либо, то просто молчала, и от этого веяло таким холодом, что действовало лучше любого огненного слова. А еще, когда у нее случалось плохое настроение, она использовала малейший повод, чтобы разразиться хохотом. И чем громче она смеялась, тем сильнее была рассержена. Это было странно, но мы привыкли.
Патологическая обидчивость Зины приводила лишь к кратковременным дружбам. Со временем ее общение с другими нашими методистами свелось к минимуму. Это не касалось Агарева, которому она выказывала нарочитое уважение, не упуская тем не менее возможности периодически обижаться и на него тоже.
О чем мечтала Зина Дрозд? Этот вопрос для меня полностью так и не разрешился, однако все же об одном из ее увлечений мне удалось узнать.
В отделе только два человека, работая за компьютером, надевали большие, полноразмерные наушники — Петя и Зина. Если то, что слушает Петя, мне было примерно понятно, то с Зиной — лишь в первое время. Вообще-то я не думал, что она использует наушники для музыки. Обычно она надевала их, либо готовясь к занятиям по аудированию, либо для поддержания уровня языка.
— А вы знаете, что слушает Дрозд, когда вас нет в кабинете? — спросил меня однажды Петя.
— Испанский, видимо — отвечал я.
— Какой там… Она слушает тяжелый рок! Да, да. Это что-то адское… Она включает так громко, что Таня попросила ее сделать потише.
Сложно было представить такого рода музыку и нашу Зину Дрозд, настолько это не вязалось с ее образом!
С этого момента я начал прислушиваться ко всем кабинетным звукам. И действительно, в один из дней до меня долетело нечто хард-роковое, и это несмотря на то, что Зина сидела в своих огромных чебурашниках в противоположной от меня стороне.
Инга Кузьминична, хорошо знавшая пожилых хозяев, у кого Зина снимала жилье, рассказывала мне, какие их квартирантка устраивает концерты всему подъезду, но старики «так привязались к девочке», что всякий раз ограничиваются интеллигентной просьбой немного убавить звук. «Ну, а что? — передавала Инга слова своих знакомых. — Работа, работа… Она никуда не ходит, кроме работы… Пусть хоть музыку послушает такую, какая ей нравится. Для нее она — целая философия».
Петя
Если Зина была самой серьезной в отделе, то Петя, в известных пределах, по праву мог считаться самым неформальным. Он был, что называется, парень с фантазией. Расставшись с Варей, он стал более раскрепощенным в своем поведении. Правда, это не всех радовало, особенно когда Петя шутил. Его юмор часто касался телесного низа, и порой это выглядело уж слишком натуралистично. Когда он был в ударе, то не умел останавливаться и почти всегда доводил свою мысль до логического завершения, то есть до пошлости. Время от времени это служило поводом небольших стычек в кабинете, но я старался тут же гасить такие очаги, призывая коллег заняться, наконец, делом. Я не сердился на него, понимая, что для Пети это служило эмоциональной разрядкой и со временем его юмор цивилизуется.
У Порослева сразу не заладилось с Агаревым и Дрозд. Главным образом, он пикировался с Зиной. Всякий раз Петя не мог сдержаться, чтобы не ответить на ее колкость, а та словно этого и ждала… Зато Петя нашел общий язык с Таней и Ритой, снисходительно прощавшими ему некоторую угловатость. Со временем эта троица стала отлично помогать друг другу в работе без всяких просьб с моей стороны.
Порослев был из доброй семьи со здоровым укладом жизни. Я часто слышал его разговоры с домашними по телефону, и они были теплыми и правильными, ведь это очень хорошо, когда, прощаясь с матерью, взрослый сын говорит: «Я тебя люблю!»
Петя был самым младшим в методотделе. Его еще юношеская способность воодушевляться жизнью пришлась очень к месту. Да, у него было мало опыта и имелись пробелы в некоторых знаниях, но зато не заканчивались интересные идеи. Порослев оказался незаменимым, когда возникала потребность придумывать что-то новое и необычное. Он быстро прибавлял и обещал стать настоящим профессионалом в будущем.
