Закричал звонко и отчаянно, будто клялся: я иду!
И помчался вверх по лестнице. Выбежал на площадку. Коридор, едва освещенный. Двенадцать дверей.
В древесине каждой медью пламенела печать Соломона, пентаграмма.
Он бросился к первой двери. Но даже дотронуться до нее не успел – она распахнулась настежь. Внутри зияла пустота. Голые стены.
Вторая дверь. То же самое.
Третья. Четвертая. Они распахивались перед ним, будто он дыханием отпирал замки.
Фредер замер. Втянул голову в плечи. Поднял руку, прижал локоть ко лбу. Огляделся. Открытые двери зияли пустотой. Горестный плач умолк. Ни звука кругом.
Но тут из тишины донесся голос, тихий и сладостный, нежнее поцелуя:
– Иди же сюда!.. Иди!.. Я здесь, любимый!..
Фредер не шевелился. Голос он узнал, ошибки нет. Это был голос Марии, которую он любит. И все же чужой. Нет на свете ничего более сладостного, чем тон этой последней приманки, и ничто на свете так не переполнено смутной, смертоносной нечестивостью.
Фредер почувствовал, как лоб взмок от пота.
– Кто ты? – глухо спросил он.
– Разве ты не знаешь меня?
– Кто ты?!.
– Мария…
– Ты не Мария…
– Фредер… – печально произнес голос, голос Марии.
– Ты хочешь, чтобы я потерял рассудок? – сквозь зубы спросил Фредер. – Почему не выходишь ко мне?
– Я не могу выйти, любимый…
– Где ты?!
– Ищи меня! – послышался сладостно-манящий, смертоносно-нечестивый голос, а затем тихий смех.
А в этот смех внезапно вторгся другой голос, тоже голос Марии, тусклый от страха и ужаса:
– Фредер… Помоги мне, Фредер… Я не знаю, что со мной происходит… Но происходящее хуже убийства… Мои глаза…
Словно задавленный, голос вдруг умолк. Но другой, тоже голос Марии, продолжал звучать сладостно и маняще:
– Ищи меня, любимый!
Фредер побежал. Побежал безрассудно, ничего не понимая. Мимо стен, мимо отворенных дверей, вверх-вниз по лестницам, из сумрака во мрак, навстречу неожиданно вспыхивающим конусам света, ослепленный и снова объятый адской тьмой. Бежал как незрячий зверь, со стоном, очертя голову. Заметил, что бежит по кругу, все время по своим следам, но ничего не мог поделать, не мог вырваться из заколдованного круга. Бежал в багровом тумане собственной крови, что пеленою заволакивала его глаза и уши, слышал, как кровь волнами захлестывает мозг, и все равно различал на ее фоне смертоносно-нечестивый смех Марии, будто птичий щебет:
– Ищи меня, любимый!.. Я здесь!.. Я здесь!..
В конце концов он упал. Колени ударились впотьмах о какую-то помеху, ни зги ведь не видно, и он упал. Ощутил под ладонями камни, прохладные, гладкие камни, ровные плиты. Тело его, разбитое, измученное, отдыхало на освежающей твердой поверхности каменных плит. Он перевернулся на спину. Хотел подняться, но снова упал и остался лежать. Удушливый потолок опускался на него. Сознание покинуло его, будто утонуло…
Ротванг видел, как он упал. Подождал, деловито и настороженно, довольно ли теперь наконец этому молодому дикарю, сыну Иоха Фредерсена и Хель, или он еще раз встанет на битву с пустотой.
Но, кажется, с него довольно. Лежит до странности тихо. Даже не дышит. Как мертвый.
Великий изобретатель покинул свой сторожевой пост. Бесшумно прошел по темному дому. Открыл одну из дверей, вошел в комнату. Закрыл дверь и замер у порога. Надеясь, что все это совершенно бессмысленно, посмотрел на девушку, обитавшую в комнате.
Нашел он ее такой же, как всегда. В дальнем углу комнаты, в высоком узком кресле, руки на подлокотниках, спина выпрямлена, глаза словно без век. Жили в ней только эти глаза. Прелестный рот с побелевшими губами и сейчас, казалось, таил в себе нечто несказа́нное. Она не смотрела на вошедшего… смотрела сквозь него.
Ротванг подался вперед. Не подошел. Лишь руки его, сиротливые руки ощупывали воздух, будто желая обхватить лицо Марии. Взгляд его, ищущий взгляд обволакивал лицо Марии.
– Даже улыбнуться не хочешь? – спросил он. – Даже не заплачешь? Мне нужно то и другое – твоя улыбка и твой плач… Вот такой, как сейчас, Мария, твой облик запечатлен на моей сетчатке, неизгладимо… Я мог бы сдать экзамен на звание знатока твоего отвращения и твоей оцепенелости. Горькая черта презрения вокруг твоего рта знакома мне точно так же, как надменность твоих бровей и висков. Но мне необходимы твоя улыбка и твой плач, Мария. Или весь мой труд пойдет насмарку…
Казалось, он обращался к глухой. Девушка сидела молча, глядя сквозь него.
Ротванг придвинул стул, сел на него верхом, скрестил руки на спинке, не сводя глаз с девушки. Печально усмехнулся:
– Бедные дети, вы оба! Дерзнули вступить в схватку с Иохом Фредерсеном! Тебя я не могу за это корить: ты не знаешь его и не ведаешь, что творишь. Но сыну-то надо бы знать своего отца. Думаю, не найдется человека, который мог бы похвастать победой над Иохом Фредерсеном. Легче подчинить себе неисповедимое божество, якобы правящее миром, чем Иоха Фредерсена…
Девушка сидела недвижно, словно каменное изваяние.
– Как ты поступишь, Мария, если Иох Фредерсен примет тебя и твою любовь до такой степени всерьез, что придет к тебе и скажет: «Отдай мне моего сына»?
