Он хотел было войти в патерностер, черпальный механизм которого пронзал насквозь всю башню. Но внезапный испуг оттолкнул его. Разве внизу, глубоко-глубоко под основанием Новой Вавилонской башни не стояла маленькая блестящая машина, похожая на Ганешу, бога с головой слона? Под сидящим корпусом, под головой, опущенной на грудь, по-гномьи упирались в платформу скрюченные ноги. Корпус и ноги были неподвижны. Лишь короткие руки поочередно резкими толчками двигались вперед-назад, вперед-назад.
Кто стоял теперь перед машиной и яростно читал «Отче наш» – «Отче наш» машины патерностера?
От ужаса его бросило в холод, и он помчался вверх по лестницам.
Лестницы, снова и снова лестницы… Бесконечные лестницы… Новая Вавилонская башня поднималась почти до самого неба. Башня гудела, как море. Глухо выла, как буря. Жилы ее гремели водопадом.
– Где мой отец? – спросил Фредер у слуг.
Они указали на одну из дверей. Хотели доложить о нем. Фредер покачал головой. «Отчего эти люди так странно на меня смотрят?» – размышлял он.
Отворил дверь. В комнате никого. Впереди вторая дверь, только прикрытая. За нею голоса. Голос его отца и еще один…
Внезапно Фредер замер. Ноги будто пригвоздило к полу. Он неловко наклонился вперед. Кулаки безвольно болтались, словно более не имели никакой возможности расслабиться. Юноша напряженно прислушивался, глаза на побелевшем лице налиты кровью, губы приоткрыты, точно он вот-вот закричит.
Потом он оторвал от пола онемевшие ноги, подковылял к двери, распахнул ее…
В центре комнаты, залитой резким светом, стоял Иох Фредерсен, обнимая женщину. И эта женщина была – Мария. Она не сопротивлялась. Откинулась далеко назад в объятиях мужчины, подставляла ему губы, свои манящие губы, и дарила свой смертоносный смех…
– Ты!! – выкрикнул Фредер.
Бросился к девушке. Отца он не видел. Видел одну только девушку, нет, и не девушку, а только ее рот, только рот, и слышал сладостный, нечестивый смех.
Иох Фредерсен обернулся, медленно и грозно. Выпустил девушку. Заслонил ее могучими плечами, могучей головой. Его лицо пылало жаркой кровью, он скалил белые зубы и смотрел непобедимым взором.
Но Фредер не видел отца. Видел только препятствие меж собою и девушкой.
Он ринулся на препятствие. Но был отброшен. От багрово-яростной ненависти к препятствию он аж захрипел. Взгляд метался по комнате. Искал орудие – орудие, которое могло послужить тараном. Но не нашел. И тогда сам тараном ринулся вперед. Вцепился пальцами в ткань. Вгрызся зубами. И слышал собственное дыхание как свист, острый, пронзительный.
И все же в нем был один только звук, один зов: «Мария!..» Со стоном, заклиная, он кричал: «Мария!..»
Даже в адских виде́ниях невозможно кричать мучительнее, чем он.
А меж ним и девушкой все еще этот мужчина, скала, препятствие, живая стена…
Руки метнулись вперед. А-а… гляди!.. шея! Пальцы обхватили ее. Защелкнулись капканом.
– Почему ты не защищаешься? – крикнул он, не сводя глаз с мужчины. – Я хочу уничтожить тебя, слышишь? Прикончить! Убить!
Но противник терпел, не поддавался давлению. Ярость Фредера швыряла его из стороны в сторону, то вправо, то влево. И всякий раз Фредер словно сквозь тонкое марево видел улыбающееся лицо Марии, которая, прислонясь к столу, наблюдала за схваткой отца и сына. Глаза ее были цвета морской волны.
Отец произнес:
– Фредер…
Он глянул противнику в лицо. Увидел отца. Увидел руки, сжимающие горло отца. Свои руки, руки сына.
Руки разжались, точно мгновенно обессилев… а он смотрел на них и бормотал что-то, звучавшее не то как проклятие, не то как плач ребенка, который думает, что один-одинешенек на всем свете.
И вновь прозвучал голос отца:
– Фредер…
Он упал на колени. Протянул руки. Уткнулся головой в ладони отца. Заплакал, отчаянно разрыдался…
Щелчок – дверь закрылась.
Он мотнул головой. Вскочил на ноги. Стремительно оглядел комнату и спросил:
– Где она?
– Кто?
– Она…
– Кто?
– Она… та, что была здесь…
– Здесь никого не было, Фредер…
Глаза юноши застыли.
– Что ты сказал?.. – пролепетал он.
– Здесь не было ни единой живой души, Фредер, кроме нас с тобой.
Фредер помотал головой. Рванул ворот рубахи. Смотрел в глаза отца, как в глубокие колодцы.
– Ты говоришь: здесь не было ни единой живой души?.. Я не видел… как ты обнимал Марию?.. Мне все пригрезилось?.. Я сошел с ума, да?..
– Даю тебе слово, – сказал Иох Фредерсен, – когда ты пришел, здесь не было ни женщины, ни другого человека…
Фредер молчал. Вконец растерянный взгляд все еще обшаривал стены, когда юноша услышал голос отца:
– Ты болен, Фредер.
Фредер улыбнулся. Потом рассмеялся. Бросившись в кресло, он хохотал, хохотал, не в силах остановиться. Корчился, упершись локтями в колени, тряс головой, зажатой в ладонях. Шатался из стороны в сторону и кричал от смеха.
Над ним были глаза Иоха Фредерсена.
Самолет, унесший Иосафата из Метрополиса, плыл в золотых лучах заката, с бешеной скоростью устремляясь за солнцем, будто металлическими тросами прикованный к уходящему на запад светилу.
