Лишь голос соборного колокола, Архангела Михаила, вернул их к реальности, и они поспешно расстались, словно их кто-то упрекнул в пренебрежении долгом.
Мария прислушивалась к удаляющимся шагам Фредера…
Потом повернула голову, беспокойно огляделась по сторонам.
Как странно звучит Архангел Михаил… С какой яростью… спешит, будто при каждом ударе вот-вот захлебнется…
Сердце Марии словно стало эхом колокола. Трепетало в горестном страхе, который не имел иной причины, кроме всеобщего великого ужаса, накрывшего город. Даже согревающий огонь камина пугал ее, будто ему были ведомы тайны этого ужаса.
Девушка выпрямилась, опустила ноги на пол. Ощупала подол платья. Не высох еще, но пора идти. Она сделала несколько шагов по сумрачному холлу. Воздух за высокими окнами почему-то коричневый… Помедлив, она отворила следующую дверь, прислушалась…
Комната та самая, где она впервые увидела Фредера, когда привела вереницу маленьких серых детей-призраков к веселым и играющим людям, когда призвала сердце Фредера своим кротким: «Смотрите, вот ваши братья!»
Правда, из нежно любимых сыновей несметно богатых отцов, которым принадлежал этот дом, сейчас никого не было видно.
Кое-где горели свечи, придавая просторному помещению милый сердцу уют и теплую укромность. Комната полнилась нежным щебетом сонных детских голосов, ребятишки щебетали, точно ласточки, слетающиеся к гнездам.
Им отвечали чуть более низкие голоса красивых накрашенных женщин в парчовых нарядах, что некогда служили игрушками сыновьям богачей. Эти женщины одинаково боялись и думать о побеге, и остаться здесь, но от нерешительности в конце концов остались в «Доме сыновей», к ним-то Мария и привела детей – лучшего приюта не сыщешь, ведь волею прекрасного и ужасного случая из стайки маленьких хрупких прислужниц получилась стайка маленьких хрупких матерей, загоревшихся новым огнем, сиречь выполнением новых обязанностей.
Неподалеку от Марии сидела на корточках подле чаши с теплой водой та, что смешивала напитки; видимо, она собиралась обмыть худенькое тонкокостное тельце дочки Грота, стоявшей перед нею. Но девочка забрала у нее губку и принялась молча, очень старательно смывать косметику с красивого личика хозяйки.
Та притихла, закрыла глаза и не пошевелилась, когда руки ребенка начали шершавым полотенцем обсушивать ей лицо. Тут дочка Грота не вполне преуспела, сколько она ни вытирала щеки девушки, по ним снова и снова бежали быстрые чистые капли. В итоге девочка все-таки опустила полотенце, вопросительно и не без укора глядя на девушку, сидевшую подле нее на корточках. И тогда та, что смешивала напитки, обняла девочку и уткнулась лицом в грудь маленького существа, шепча ее сердцу ласковые слова, каких прежде не говорила никому.
Мария бесшумно прошла мимо них.
Когда она закрыла за собою двери холла, куда не проникал ни один звук шумного Метрополиса, в грудь ей, словно стальной кулак, ударил медный голос соборного колокола; оглушенная, она замерла, прижала ладони ко лбу.
Отчего Святой Михаил кричит так гневно и неистово? Отчего теперь вместе с ним, потрясая душу, загудел Азраил, ангел смерти?
Она шагнула на улицу. Тьма плотным слоем копоти легла на город, только Собор таинственно мерцал, словно чудо света, но не милости.
Воздух полнился призрачной битвой бранчливых голосов. Вой кругом, хохот, свист. Казалось, мимо вереницей спешат убийцы да мародеры – в глубинах улицы не разглядишь. И вперемежку похотливый женский визг…
Глаза Марии искали Новую Вавилонскую башню. Она думала лишь об одном: найти путь к Иоху Фредерсену. Надо идти туда. Но сделать это ей было не суждено.
Воздух вдруг обернулся багряным потоком, трепещущим от тысяч факелов. Факелы же плясали в руках людей, хлынувших из распахнутых дверей «Иосивары». Лица людей пылали безумием, разинутые рты хватали воздух, горящие глаза выпучены – вот-вот лопнут, потому что дышать нечем. Каждый плясал со своим факелом, вертелся в бешеном вихре, плясал пляску смерти, и весь этот вихрь составлял бесконечный хоровод.
– Маохэ-э! – летели над толпой пронзительные крики. – Плясать… плясать… плясать… маохэ-э!
Во главе пламенного шествия была девушка – Мария. И кричала она голосом Марии:
– Плясать… плясать… плясать… маохэ-э-э!
Она скрещивала факелы над головой, как мечи. Взмахивала ими то вправо, то влево, встряхивала так, что на дорогу дождем сыпались искры. Порой казалось, будто она скакала верхом на этих факелах, а потом вскидывала колени к груди со смехом, от которого поголовно все плясуны стонали.
Один из плясунов бежал перед девушкой, как собака, непрестанно выкрикивая:
– Я – Ян! Ян! Верный Ян! Услышь меня наконец, Мария!
Но девушка ткнула его искрящимся факелом прямо в лицо.
Одежда его вспыхнула. Живым факелом он некоторое время бежал рядом с девушкой. Из языков пламени рвался пронзительный вопль:
– Мария! Мария!
Потом он вскочил на уличный парапет и полосой огня исчез в черной бездне.
– Маохэ! Маохэ! – кричала девушка, потрясая факелами.
