Конца-краю не было процессии. Да, конца-краю не было. Вот уж вся улица, куда ни глянь, стала сплошным вихрем факелов. Визг плясунов, резкий, пронзительный, смешивался с гневными голосами соборных архангелов-колоколов. А в хвосте процессии, словно привязанная незримым, неразрывным канатом, ковыляла девушка, сырой подол платья бился о ее лодыжки, волосы под скрюченными пальцами растрепаны, губы в бесплодном призыве твердили одно и то же имя:
– Фредер… Фредер…
Клубы дыма от факелов, словно серые крылья призрачных птиц, витали над пляшущим шествием.
Тут врата Собора распахнулись настежь. Изнутри донеслись раскаты органа. А в перезвон четырех архангелов-колоколов, в раскаты органа, в визгливые вопли плясунов вторгся могучий хор, будто гул тяжелых размеренных шагов толпы.
Настал час монаха Дезертуса.
Монах Дезертус предводительствовал своими.
Шеренгами по двое шагали его ученики. Босые, в черных одеяниях. Обнажив плечи. В руках – тяжелые бичи. Они взмахивали тяжелыми бичами направо и налево, направо и налево, охаживая себя по голым плечам. Кровь капала с бичуемых спин. Готики пели. Пели в такт своим шагам. В такт ударам бича.
Монах Дезертус предводительствовал готиками.
Впереди готики несли черный крест. До того тяжелый, что его с трудом тащили двенадцать мужчин. Поднятый на темных веревках, крест шатался.
И на кресте висел распятый монах Дезертус.
Черные пламена глаз на белопламенном лице были устремлены на шествие плясунов. Голова поднялась. Побелевшие губы дрогнули.
– Идите! – выкрикнул монах Дезертус могучим голосом, который заглушил перезвон четырех архангелов-колоколов, раскаты органа, хор бичевателей и вопли плясунов. – Идите! Великая блудница! Вавилон! Мать мерзостям! Настал день Страшного суда! Конец света!
– Настал день Страшного суда! Конец света! – мощно подхватил хор учеников.
– Плясать… плясать… плясать… маохэ! – кричала девушка, предводительница плясунов. Она взмахнула факелами, точно бичами, отшвырнула их далеко от себя, сорвала с плеч и груди одежду и белым факелом стояла, вскинув руки, смеясь и встряхивая волосами: – Спляши со мной, Дезертус!.. Спляши со мной!
В этот миг Мария, шедшая в конце процессии плясунов, почувствовала, как канат, незримый канат, который удерживал ее здесь, разорвался. Она отвернулась и с закрытыми глазами, сама не зная куда, побежала – лишь бы прочь отсюда, прочь, все равно куда… лишь бы прочь!
Улицы вихрем проносились мимо. Она все бежала, бежала, спускалась все глубже и в конце концов, пробегая по нижнему ярусу улицы, увидела далеко впереди беспорядочную толпу людей, бегущих ей навстречу, разглядела, что это мужчины в синих холщовых робах, и с облегчением всхлипнула:
– Братья… братья!..
Она раскинула руки.
Но ответом ей был яростный рев. Словно рушащаяся стена, толпа покатилась вперед, рассыпалась и с громким ревом побежала дальше.
– Вот она! Вот она! Собака, которая во всем виновата! Держите ее! Хватайте!
А женщины визжали:
– Ведьма! Убейте ведьму! Сожгите ее, пока мы все не потонули!
Топот бегущих ног адским шумом заполнил мертвую улицу, по которой мчалась Мария.
Дома вихрем проносились мимо. Впотьмах она не разбирала дороги. Летела вперед, наобум, в слепом ужасе, который одолевал ее все сильнее, оттого что она не понимала его причины.
Камни, палки, стальные обломки летели ей вослед. Масса ревела уже почти по-звериному:
– За ней! За ней! Сбежит ведь! Скорее!!! Скорее!!!
Мария не чуяла под собою ног. Не знала, по камням бежит или по воде. Короткими, резкими толчками дыхание срывалось с губ, открытых, как у утопающей. Вверх-вниз по улицам… Далеко впереди через улицу тянулась пляска огней… Вдали, в конце огромной площади, где располагался дом Ротванга, стояла тяжелая, темная громада Собора, чуть подсвеченная нежным, утешительным сиянием, что лилось в темноту из разноцветных витражных окон и из распахнутого притвора.
Мария внезапно разрыдалась и из последних сил в отчаянии бросилась вперед. Спотыкаясь, одолела соборную лестницу, шагнула внутрь, уловила запах ладана, увидела маленькие, благочестивые, молитвенные свечи перед образом кроткой святой, страдающей с улыбкой на устах, и рухнула на плиты пола.
Она уже не видела, как в устье улицы, ведущей к Собору, пляшущая процессия из «Иосивары» сшиблась с ревущей толпой работников, не слышала звериного вопля, исторгнутого женщинами при виде девушки на плечах плясунов, не видела, как девушку сдернули на мостовую, навалились, растоптали на земле, не видела короткой, жестокой и безнадежной схватки мужчин во фраках и мужчин в синих холщовых робах, не видела смехотворного бегства полуголых женщин от когтей и кулаков работниц.
Она лежала в глубоком беспамятстве среди великой, спасительной торжественности Собора, даже рев массы безумцев, что сооружала перед Собором костер для ведьмы, и тот не вывел ее из глубин забытья.
– Фредер!!! Грот!!! Фредер!!
