Горлопаны внизу сжигают это существо, и они совершенно правы. Хотя, пожалуй, слишком уж беснуются, уничтожая его пробную работу. Впрочем, в нынешней жизни у людей, возможно, такой обычай, а у него нет ни малейшего желания с ними препираться. Он хочет найти Хель… свою Хель… и всё…
Он точно знает, где надо искать. Она, его благочестивая Хель, очень любила Собор. И если трепетный свет костра не обманывает – ведь зеленоватое небо не давало света, – его Хель, как перепуганный ребенок, стояла в черноте соборного портала, крепко прижав тонкие сплетенные руки к груди, и еще больше походила на святую.
Мимо людей, беснующихся вокруг костра, Ротванг, учтиво стараясь никому из них не помешать, спокойно направился к Собору.
Да, это его Хель… Она отступила в глубину Собора. Он поднялся по ступенькам. Как же высоко этот портал… Его объяла прохлада и клубы ладана… У всех святых в нишах такие набожные и милые лица, они кротко улыбаются, будто тоже рады, что он наконец-то найдет Хель, свою Хель.
Она стояла у подножия лестницы, ведущей на колокольню. Очень бледная и несказанно трогательная. Сквозь узкое окно на ее волосы и лоб падал первый ласковый свет утра.
– Хель, – сказал Ротванг, и сердце его переполнилось восторгом; он протянул руки. – Иди ко мне, моя Хель… Как долго, как же долго мне пришлось жить без тебя!
Но она не пошла к нему. Отпрянула. В ужасе отшатнулась от него.
– Хель, – просительно произнес он, – почему ты боишься меня? Я не призрак, хотя и умер. Ведь мне пришлось умереть, чтобы прийти к тебе. Я всегда, всегда тосковал по тебе. И теперь ты не вправе оставить меня одного! Дай мне свои руки! Дай!
Его пальцы слепо ткнулись в пустоту. Вверх по ступеням каменной лестницы, ведущей на колокольню, кто-то спешно поднимался.
Нечто вроде гнева охватило сердце Ротванга. Глубоко в его душе, скованной и измученной, жила память о дне, когда Хель вот так же убегала от него – к другому… Нет, не думать… не думать об этом… Все это было в первой его жизни, и совершенно бессмысленно вновь переживать то же самое… в другом и, как надеялось все человечество, лучшем мире…
Так почему же Хель бежит от него?
Он пошел следом за нею. Одолевал ступеньку за ступенькой. И все время слышал впереди торопливые шаги. И чем выше убегала испуганная женщина, чем неистовее колотилось сердце Ротванга в этом неумолимом подъеме, тем больше наливались кровью его глаза, тем яростнее вскипал в нем гнев. Она не должна убегать – не должна! Только бы схватить ее за руку – и он уже никогда, никогда ее не отпустит! Своей металлической рукой он выкует для нее браслет, и пусть только попробует вновь сбежать от него… к другому!
Оба взобрались на самый верх. Он ловил ее под колоколами, она уворачивалась. Он заступил ей дорогу к лестнице. Засмеялся, печально и недобро:
– Хель, моя Хель, ты больше не уйдешь от меня!
В отчаянии она вдруг подпрыгнула и повисла на канате колокола, что звался Святым Михаилом. Святой Михаил откликнулся медью, но как-то надтреснуто и до ужаса жалобно. К звону колокола примешался смех Ротванга. Металлическая рука, чудо техники, точно таинственная длань скелета, высунулась далеко из его рукава, схватила канат.
– Хель, моя Хель, ты больше не уйдешь от меня!
Девушка неловко соскочила на парапет. Огляделась. Она дрожала, как птичка. К лестнице не подойдешь. И выше идти некуда. Ловушка. Она видела глаза Ротванга и руки. И не мешкая, не раздумывая, с одержимостью, которая багровой волной скользнула по ее бледному лицу, она прыгнула за окно колокольни и повисла на стальном тросе громоотвода.
– Фредер!! – пронзительно выкрикнула она. – Помоги мне!!
Внизу – глубоко внизу, в пыли возле пылающего костра, ничком лежал растоптанный человек. Но крик с высоты ударил его с такой силой, что он вскочил как подброшенный, озираясь по сторонам, и увидел…
Все плясавшие вокруг ведьмина костра в бешеном хороводе тоже увидели, оцепенев, окаменев, как и он: за колокольню Собора, словно ласточка, уцепилась девушка, к которой тянулись руки Ротванга.
И все услыхали ответный крик:
– Я иду к тебе, Мария, иду!
В этом крике звенела вся надежда на спасение и все отчаяние, что наполняют сердце человека, когда он одинаково близок к аду и к раю.
Иох Фредерсен стоял в купольном зале Новой Вавилонской башни, ждал Тощего. С весточкой о своем сыне.
Призрачная тьма укутывала Новую Вавилонскую башню. Свет погас, полностью, будто его убили, – в тот миг, когда с ревом, словно исторгнутым из глоток сотни тысяч раненых зверей, гигантское колесо машины, сердца Метрополиса, сорвалось со станины, все еще вращаясь вокруг собственной оси, стремительно взмыло к потолку, с сокрушительным грохотом ударило в него, отлетело назад, а потом, гудя, точно исполинский, как небо, гонг, рухнуло на обломки былого чуда из стали и замерло в неподвижности.
Иох Фредерсен уже давно стоял на одном месте, не смея пошевельнуться.
Ему казалось, целая вечность минула с тех пор, как он послал Тощего за весточкой о своем сыне. А Тощий все не возвращался.
