Когда-то Худя служил в милиции водителем, да потихоньку спиваться стал. Из органов Вовку, разумеется, турнули. И пустился бывший сержант милиции во все тяжкие. Напивался, а чтобы менты, значит, не приставали, форму надевал. Отобрали и форму. А вскоре бывший страж порядка и сам за решетку угодил. А случилось это так. Поцапался Худя по пьяной лавочке с соседом Колмыковым Серегой. Слово за слово и пошло, поехало ― мордобитие, махалово, мат перемат. Ну, разняли соседи. Замашки-то у Худи ментовские остались. Наехал он на Калмыка, стал требовать, чтобы он ему моральный, ну, а заодно и материальный ущерб возместил. А Калмык его на хрен и послал. Надо было б заткнуться Худе, ан нет, привык он, чтобы справедливость торжествовала. Подал на соседа в суд. Тот ответный иск, обоих приятелей в изолятор временного содержания на пару дней для профилактики упрятали. А потом был суд. Когда разобрались кто прав, кто виноват, присудили Худинскому два года исправительных работ. На зоне Худя здоровье и потерял. С тех пор дохает, но водку пьет. С Вовкой-то и решил поговорить Жорик насчет интересующего его вопроса. Возможно, остались у бывшего мента и зека нужные знакомые.
― Привет!
Худя до того разомлел, что даже шевелиться не хотел.
― Здорово, ― проурчал он, ― Тебя что, Привольнов, до сих пор еще не поймали?
Жорик чуть не поперхнулся.
― Типун тебе на язык, Худя. Мелишь, что попало.
― Серьезное что-то натворил? ― Вовка вытянул ноги и сладко зевнул. ― Рассказал бы. А то посадят и не узнаем о твоих подвигах.
― Тебе что, бич божий, удовольствие доставляет дразнить меня? ― ухмыльнулся Жорик. Он упорно не желал говорить о своих проблемах. ― Без тебя тошно. Я к тебе по делу пришел.
― Ну, давай, выкладывай, что за дело, ― солидно изрек Худинский и по своему обыкновению, отвесив челюсть, уставился на Жорика. ― Если смогу, подсоблю.
Привольнов отогнал надоедливо жужжащую у лица муху и заявил:
― Мне ксива, Худя, нужна ментовская. Что, мол, гражданин Привольнов является следователем прокуратуры.
Челюсть Худинского отвисла еще больше.
― Эка куда загнул, ― искренне удивился он. ― Может, тебе сразу удостоверение министра внутренних дел выписать?
― Дурак ты, Вовка! ― беззлобно выругался Жорик. ― И юмор у тебя идиотский. Ты скажи лучше, сможешь ксиву состряпать или нет?
Худя состряпал озабоченное лицо.
― Погоди, нужно подумать! ― он закрыл глаза и надолго замолчал.
Жорик ждал целую минуту, потом толкнул приятеля под бок.
― Ну, ты чего, Худя, молитву читаешь?
Вовка открыл глаза и чмокнул губами.
― Думаю я, погоди. В общем, есть у меня один знакомый старикашка. Вместе срок тянули. Он гравер там какой-то. Кстати, за изготовление фальшивок сидел. Недавно встретил я старичка на воле. Он теперь фотографом работает.
Худя совсем сомлел и еле ворочал языком.
― Ефимом Данилычем его кличут, а работает он в десятиэтажке, что рядом с гастрономом стоит.
― Гастроном «Восход»? ― уточнил Жорик.
Худя мотнул головой так, будто она была у него на шарнирах.
― Угу. Там в парикмахерской закуток у него. Скажешь, от Худи пришел. Он тебе поможет. Уважали меня там на зоне.
Последние слова Худинского Привольнов выслушал с сомнением. Любит Худя привирать.
― Ладно, Вовчик, попробую обратиться к твоему Ефиму Данилычу, авось в самом деле выручит. ― Привольнов достал из кармана мелкую купюру и сунул ее в карман рубашки Худинского. ― На опохмел тебе! ― Жорик похлопал бывшего собутыльника по плечу, потом поднялся и направился между двумя рядами гаражей.
Нужная десятиэтажка находилась через остановку. Жорик решил отправиться пешком, прогуляться. Десять минут спустя он подошел к перекрестку, на одном из углов которого высились два десятиэтажных здания. На первом этаже одного здания располагался гастроном, в другом ― парикмахерская. Жорик поднялся по длинным ступеням на пригорок, потом в парикмахерскую. В полутемном холле за стойкой скучала администраторша, слева находился женский зал, справа ― мужской. Около них в креслах дожидались своей очереди к мастерам несколько клиентов обоего пола. Дверь прямо вела в фотосалон, о чем свидетельствовала небольшая вывеска над притолокой.
Привольнов открыл дверь и вошел внутрь. Действительно закуток. В и без того тесной с задрапированными черной материей стенами комнатке было не развернуться из-за расставленных штативов, зонтиков, служащих для отражения света, осветительных приборов, разноцветных экранов-фонов. Все эти опоясанные сетью проводов предметы были хлипкими, шаткими. Казалось, задень за один из них и все фотооборудование рухнет.
Комнатка оказалась пустой. Жорик помялся и собрался уж было выйти, как отодвинулась одна из драпировок и в студию вошел старичок-боровичок ― маленький, лысый, круглый с носом картофелиной и большими, чуть ли не свисающими на грудь щеками. Одет он был в темные брюки, темную рубашку и нарукавники. Привольнов сто лет не видел людей в нарукавниках. Ретро.
― Старичок, увидев клиента, засуетился:
