Лукашик резал хлеб тупым ножом и наблюдал, как быстро и аккуратно расставляет она посуду, как мелькают ее ловкие руки, обнаженные до плечей, как тонкие ловкие пальцы раскладывают хлеб, нарезают ветчину и огурцы...
Когда все было готово и они сели за стол, Лукашик прищелкнул языком:
— Вот бы сюда еще какого-нибудь зелья!
— Зелья? — переспросила Валя. Ее руки на миг застыли, а взгляд остановился на лице Лукашика.— Ой, правда! Хорошо, что ты напомнил.
Она наклонилась, открыла дверцы столика и, пошуршав бумагой, достала бутылку рябиновки. Потом вынула стакан с ложечкой и выбежала на хозяйскую половину. Оттуда вернулась уже с двумя чистыми стаканами и поставила их перед Лукашиком.
— Ну, за что будем пить? — спросил он, наливая вино.
— За что? Надо подумать.— Валя вдруг посерьезнела.— За дружбу... Нет! За учителей!.. Настоящих...
— Выходит, не за нас с тобой? — усмехнулся Лукашик.
— Как это? — не поняла Валя.
— Ну, может, ты и причисляешь себя к настоящим, а я все никак не осмелюсь.
— Понимаю... Я тоже не причисляю... Но ведь к этому надо стремиться.
— Тогда я согласен.
Время бежало незаметно. Ходики с котом-моргуном наверху показывали первый час ночи. Слегка захмелев, Лукашик разговорился. Беседа их шла неровно: он то загорался, оживал, когда затрагивал что-то близкое сердцу, то вдруг остывал, задумывался и, стремясь быстрее закончить, обрывал разговор. Валя вглядывалась в его лицо, по которому, как тени, пробегали отражения чувств и мыслей. Широкий упрямый лоб его то покрывался морщинами, то разглаживался, но одна поперечная складка никогда не исчезала.
Впервые за много лет Лукашик говорил открыто, искренне. Он признался Вале, как на исповеди, что был женат, но развелся, что детей у него нет и родителей, считай, тоже нет — в тридцать седьмом году как выслали в Сибирь, так до сих пор ни слyxy ни духу.
— За что? — поинтересовалась Валя.
Лукашик хмуро пожал плечами:
— Была одна зацепка. В Польше жил мой дядька, брат отца. А больше причин не было, я точно знаю.
— И только за это? — удивилась Валя.
— Не будь наивной... Ты что, сама не слышала, не видела? Враг народа — и все...
— Погоди, а как же ты...— Валя не окончила.
— Уцелел, ты хочешь сказать? Я думаю, случайно. В ту пору я был женат на дочке прокурора и жил у них... Кстати, ты так и не спросила у меня, почему я развелся с женой.— Лукашик опустил голову, разглядывая пол. Видимо, ему нелегко было об этом говорить.— Она не хотела иметь от меня детей. А это, знаешь, самое большое оскорбление, которое можно придумать для мужчины. Да и родители ее смотрели на меня, как на белую ворону. Я там был чужой...
— Ох, как у тебя все сложно.— Валя вздохнула.— А у меня все было, как в таблице умножения. Никаких неожиданностей, никаких поворотов.
— Подожди, ты только начинаешь жизнь. Ты еще дитя,— сказал Лукашик, взяв ее за руку.
— Я — дитя? — искренне изумилась Валя и отдернула руку.— Мне двадцать лет, если хочешь знать.
— А помнишь, у Толстого: «Судили мальчика двадцати лет...» Когда я прочитал эти слова — а мне как раз было двадцать,— я тоже обиделся. А теперь, оглядываясь назад, вижу, что в двадцать человек на самом деле еще ребенок.
— Ай, перестань...— Валя замахала руками.— Расскажи что-нибудь поинтереснее.
— Сегодня не буду. Хочу молчать и смотреть на тебя.
— Перестань.
— Тогда я пойду домой. И так поздно.— Лукашик взглянул на часы.
Валя начала уговаривать, чтобы он посидел еще, но Лукашик стоял на своем.
— Побудь, пока приедут мои хозяева.
— Ну хорошо...
— А если не приедут?
— Так будешь одна. Не притворяйся, ты не из боязливых. Вот я потушу лампу...— И Лукашик несколько раз то увеличивал, то уменьшал огонь. Красное, с угольком посередине пламя брызнуло искрами, лампа погасла, только уголек еще горел в темноте красным глазом.
— Что ты наделал, Левон! — вскрикнула Валя и схватила Лукашика за руку. В ее голосе слышался неподдельный страх.
А Лукашик теперь смелее обнял Валю, гладя ее теплые плечи. Шелковистые волосы щекотали ему лицо, у самых губ он слышал возбужденное Валино дыхание. Неожиданно руки ее обхватили его шею, и он почувствовал прикосновение горячих губ к своей щеке.
Как умирающий от жажды косец припадает к свежей криничной воде, так и Лукашик, сжав в крепких объятиях вдруг ставшую совсем маленькой Валю, жадно целовал ее щеки, губы, шею, а она только слабо сопротивлялась.
Он осторожно, словно ребенка, взял Валю на руки и понес на кровать. Она не снимала рук с его шеи, и он задыхался от хмельного аромата Валиных волос...
3
Выпадет же такое лето: дождей давно не было, погода установилась надолго. С утра до самого вечера солнце сияет в небесной синеве, щедро одаряя землю ласковым теплом. Люди заняты своими делами, и никто не видит, как где-то на горизонте появляется маленькая тучка.
Солнце незаметно прячется за кучевые облака, а далекая тучка разрастается в темно-серую тучу.
