Гереро прибывает одним из первых и долго орет на Ольгу, не выбирая выражений. Детектив терпеливо молчит, сложив руки на груди и опустив глаза. Потом они оба смотрят на тебя. Гереро трет подбородок, нос, мочки ушей, все, до чего может дотянуться, он нервничает, он между молотом и наковальней и скорее всего это дело превратит его в металлолом, который остается только донести до свалки. Ты стоишь и смотришь в окно, огромное широкое окно с видом на дугу купола. Воздушный океан по ту сторону подбрасывает на крышку вашего прозрачного гроба пенные белые брызги облаков. Под таким углом можно заподозрить, что солнце всего лишь плоскость, а не шар. Мир неустойчив, тебя штормит.
Профессор испугался. Испугался Лавию Амирас. Так испугался, что предпочел умереть страшной смертью. Возможно, он знал, что она должна быть мертва, а восставшие мертвецы по эту сторону Каньона Ирр пугают людей, но чтобы так? Смертные имеют склонность оберегать свою жизнь и бороться за нее до последнего, а профессор как-то очень быстро решился умереть. Что его так напугало? Что может быть страшнее смерти?
— Ты в порядке? — спрашивает Ольга. Она как то незаметно распрощалась в Гереро и подошла, теперь стоит и смотрит задумчиво.
— Татуировка, — говоришь ты. — Татуировка у Лавии Амирас была внутри, в груди, буквально выжжена на плоти опухоли. Почему? Как она в нее попала? Мы ничего не знаем, а это важно. Поехали, прокатимся к тому, кто знал ее лично. Нужно начать сначала, с того, что мы упустили — информация, ступенька за ступенькой. Кто такая Лавия Амирас? Почему она решила начать новую жизнь? Почему из всех штатов она выбрала Монсель?
— Ты не виновата, что он умер, — говорит Ольга.
— Я знаю, что не виновата. Это вопрос информации, мы потеряли источник. — Как давно ты живешь? — вдруг злится Ольга. Ты не понимаешь и поворачиваешь голову. Тебе не показалось, она в бешенстве. — Скажи, через сколько перестаешь делать ошибки? Через сто лет? Через триста? Через сколько мир выглядит как карусель, идущая по кругу? Через сколько ты перестаешь удивляться? Профессор скорее всего был кусок дерьма, но он был, он жил, как и все мы. Мне жаль что мы не можем достать его с того света и спросить, лет через двести, из-за чего он так поступил. Или не можем вывернуть его память наизнанку прямо сейчас и посмотреть, что она там думал перед смертью! Буду в машине!
Ольга уходит, а ты растерянно смотришь ей вслед, наклонив голову к плечу. На твоей памяти она больше шутила грубые шутки и грязно ругалась, а за сантиментами раньше замечена не была. Чем смерть профессора так ее потрясла, ты не понимаешь.
А чем она так потрясла тебя?
Разве это не священное право выбора? Та самая свобода воли человека, за которую они так дерутся и дрались всегда. Это и называется быть человеком. Вот только обычно люди не контролируют ни свое рождение, ни свою смерть, жизнь это просто отрезок между двумя точками, которые кто-то поставил без их ведома.
А многоточие бесконечности — выбор? Выбор ли? Разве ты выбирала?
Что ты будешь делать, если захочешь умереть? Пойдешь к каурам просить щепотку забвения? Спрячется под крышу саркофага на пару столетий? Даже спасительная Тень памяти, отброшенная, как хвост ящерицы, не сделает тебя более свободной, ты принадлежишь ей и даже смерть не разлучит вас, а Творец сохраняет всех, даже тех, кто об этом не ведает.
На часах четыре, слишком рано, клуб “Даймонд”, где ты последний раз видела Гриера, еще не работает, но вы все равно выходите из машины и осматриваетесь. Красные стены при свете дня выглядят тусклыми и зияют потертостями. Никаких фонарей, окна в доме заколочены. Волшебная дверь из сеорида просто синий прямоугольник замазанный краской. Здесь нет припаркованных машин и нет охраны. Где-то слева, течет тусклая в это время дня, но дорогая Гейт-стрит, шум машин теряется в переплетении подворотен. Ольга громко стучит в дверь, но никто не открывает, она смотрит на часы, потом достает терминал, ответ диспетчера приходит через бесконечных пять минут, детектив, не глядя на тебя, возвращается обратно к машине.
— Адрес есть, поехали, — говорит она, уже садясь за руль.
Напряжение между вами раздражает, но ты не знаешь, как это исправить. Апартаменты, которые сняла Аннабэль, совсем рядом, ты можешь бросить это все и поехать выспаться, тело требует отдыха, но нет сил бросить Ольгу и забыть пристальный взгляд доктора с той стороны стекла. Ты садишься в машину.
— Останови у первого бродяги с пакетиками, — говоришь ты, когда Ольга выезжает на Предпортовую. — Надо подкрепление для нашего друга взять, так он будет сговорчивее.
— Дерьмо, — комментирует Ольга, но когда очередной, насквозь оранжевый, заглядывает в машину через лобовое, с горящими глазами полными надежды, Ольга притормаживает и опускает стекло. Руки у него трясутся, а пакетик у него странно белый, ты показываешь деньги и спрашиваешь:
— Что это?
— Дзынь-дзынь, — говорит оранжевый. — Вам понравится, это круче раджи! Прям тысяча и одна ночь!
— Бери и поехали, — рычит Ольга.
Ты отдаешь деньги.
