А ведь было в его появлении что-то странное, подумала Инга спустя секунду после того, как запретила себе думать об этом. И в его появлении, и в его исчезновении было что-то… неправильное. Первый раз он вошел через дверь, выглядел и вел себя как вполне нормальный... вполне существующий, если можно так сказать, человек. Потом она заснула. Допустим, в этом нет ничего странного – наверняка, среди таблеток, которыми беспрестанно пичкали ее в больнице, было и снотворное. Она заснула. А когда проснулась, в палате, кроме нее, никого не было. Его рассказ о том, как они встретились, превратился в отголосок ее сна, и в первые секунды после пробуждения невозможно было оттыкать грань между сном и реальностью.
А может быть, ее и не было?
В следующий раз он появился, материализовавшись из тени на потолке. И снова, проснувшись, она не увидела его рядом. Только зыбкое воспоминание, окутанное лунным светом, и…
И халат на полу. И пакет с апельсинами, напомнила себе Инга. И запах на подушке.
И хватит уже!
Хватит тешить себя детскими страшилками. В самом деле, так и в психушку угодить недолго. Нужно принять ситуацию такой, какая она есть. Смириться и больше не думать об этом. Было – и прошло. Слава богу, без последствий. И это даже очень хорошо, что вылет из Праги задержали на целых четыре часа. Потому что если бы ее муж, Павел Петров, приехал в город на четыре часа раньше – он бы не стал дожидаться, пока наступит утро. Он бы примчался к ней сразу, ему было бы наплевать на охрану, на запрет посещения больных в ночное время. Если бы его не пустили – он запросто просочился бы сквозь стены. И что тогда?
Даже страшно подумать.
Поднявшись, Инга быстрым движением выключила телевизор. Противный мятный комок внутри продолжал таять, подпитывая чувство тревоги и смутной опасности. Нет, не стоит поддаваться этим ощущениям. Никакой опасности нет и быть не может. Эпизод исчерпан. Вероятность того, что они встретятся снова, что у этой загадочной истории еще будет продолжение, ничтожно мала. Горин не может прийти к ней домой, потому что она живет дома с мужем. Не может позвонить ей по телефону, потому что ее новый номер не знает никто, кроме мужа. И на домашний номер звонить тоже не станет, а если и станет, то все равно трубку всегда снимает Павел. И на улице подкараулить ее не сможет, потому что она не ходит по улице одна. Всегда ходит только с мужем. Так что…
Так что Горин исчез навсегда.
Он не сможет проникнуть в ее жизнь, как проник ночью в больничную палату через окно, взобравшись по дереву на высоту второго этажа. Под окнами квартиры, в которой живет теперь Инга с мужем, не растут никакие деревья. Только трава, укрытая снегом, и низкие кусты боярышника ростом в полметра от земли.
А сама она искать его тоже не станет. Ни за что в жизни – не станет. Да даже если бы захотела – кого искать-то? Человека, даже имени которого толком не знает? То ли Сергей, то ли Андрей. А может, вообще какой-нибудь… Иннокентий. Это еще не известно. Да и фамилия у него – не Иванов, конечно, и не Петров какой-нибудь, но добрая сотня Гориных в городе наверняка наберется. А может, целых две сотни. Или даже – три сотни. Иголка в стоге сена, ветер в поле… Что там еще говорят в похожих ситуациях? Да и зачем ей его искать? Гораздо проще и безопаснее дождаться, пока с головой все станет в порядке. Пока загулявшаяся память не вернется восвояси. Вот, пожалуй, тогда она и подумает об этом снова. А сейчас – ни к чему. Совершенно ни к чему думать обо всех этих… приключениях.
Инга поморщилась. Приключения – слово-то какое дурацкое! Дурацкое, и абсолютно не подходящее к ее нынешней жизни. Совершенно не уместное на фоне этих стен, сплошь увешенных фотографиями. Каждая фотография – в красивой деревянной рамке, внутри каждой рамки – она сама, Инга Петрова, в здравом уме и твердой памяти, со спокойной и счастливой улыбкой на лице. А рядом – такой же счастливый и такой же спокойный Павел Петров. Обнимает ее за плечи, держит за руку, целует в щеку или просто стоит рядом. Заботливый, трогательный, нежный, надежный, такой понятный – Павел Петров.
Инга медленно обошла комнату по периметру. Как большой зал музея – от одного экспоната к другому. Пересчитала фотографии в рамках – всего их было одиннадцать штук. Подолгу задерживаясь возле каждой, всматривалась в свое лицо, пытаясь отыскать признаки грусти в собственных глазах. Уловить какой-нибудь сигнал бедствия. Симптом внутреннего дискомфорта. Свидетельство против кажущейся очевидной истины.
Не было ничего. Ни признаков, ни сигналов, ни симптомов.
Внутри каждой рамки ей было очень хорошо рядом с Павлом Петровым. Хорошо, спокойно и уютно.
Какие к черту приключения?!
Поры бы уже, наверное, заняться чем-нибудь более продуктивным. Например, приготовлением обеда или стиркой носков.
