Дождь усилился к утру. Вдалеке угрожающими раскатами рычал гром. Не было молний, не было сплошной стены воды. Синоптики ошиблись. Или надвигалось кое-что посерьёзнее грозы. Наруто слушал звук двигателя, когда они с отцом ехали в резиденцию. Слушал тишину в металлических катакомбах – обиталище запертого лиса. Тишина – плохой признак. Она началась после смелой вылазки, а потом лис словно затаился. Наруто долго смотрел на него и не добился ни слова. Не хотел его слушать, но постепенно нагнеталось беспокойство, пестря всеми оттенками страха. Время бить тревогу. Наруто стукнул в гонг в первый раз, когда они с Итачи остались одни и не встретили сопротивления.
- Что же ты молчишь? – совсем тихо пробормотал Наруто в сторону окна.
- Что? – Минато повернулся к нему, на мгновенье отвлёкшись от дороги.
- Ничего.
- Наруто, пожалуйста, не делай ничего. У нас есть план. Возможно, его не одобрят, но сбросить со счетов точно не смогут. И ни в какие лаборатории тебя запирать не будут. Они не станут полностью игнорировать желания одной из сторон.
- И поэтому вы с мамой решили увезти меня на полигоны, где и будете круглосуточно работать над контролем?
Минато не ответил. Слишком сомнительный план, но лучшего пока нет. Тем более, до окончания суток ещё есть время.
«И откуда ты это знаешь?» - злорадно протянул лис. Впервые с тех пор. Наруто вздрогнул, что снова не осталось незамеченным.
- Наруто, пожалуйста, - надавил отец, - мы договорились?
- Что я не раскрою рта?
- Нет, не об этом. Позволь нам с мамой решать, хорошо?
- А Итачи поедет с нами? – вырвалось непроизвольно.
- Куда?
- На полигоны. Он же должен заниматься развитием своего шарингана.
- А ты этого хочешь? – поинтересовался Минато.
- Или он в немилость впал? – Наруто полностью развернулся к отцу. – Из-за меня?
- Во-первых, никто не говорит, что Итачи подвергнется наказанию…
- То есть, ему простят? Вот так просто возьмут и простят? А если бы я все девять хвостов развернул? И тогда простили бы?
Минато ответил не сразу. Наверно, раздумывал над таким развитием событий. Наверно, переживал то, что непрерывно обдумывал Наруто и так устал от размышлений, что хотелось выть и лезть на стенку. На стенку Наруто залез, постоял там. И вниз головой постоял на потолке в надежде хоть так избавиться от тяжести. Не помогло. Только Итачи смог развеять этот непрерывный мрак на некоторое время. Но Итачи с ними не поедет.
- Наруто, - наконец произнёс Минато. – Девять хвостов – это сорванная печать. Ты ведь не станешь срывать её? – с подозрением, - чтобы мы спокойно могли избавиться от «бракованного» джинчуррики и запечатать демона в новом?
Натолкнувшись на молчание сына, Минато объяснил, почему это невозможно с точки зрения логики.
- Всё равно, в ком останется демон. Восстановится ли твоя печать, или наложат её на нового носителя. Роль джинчуррики – это всегда две жертвы: сам джинчуррики и тот, кто ставит печать. Думаешь, нам было бы не проще наложить её заново и забыть о неприятностях? Думаешь, предки не ради этого придумали запечатывать лиса в ребёнке? Они свели количество жертв к минимуму.
- Но они не предполагали, что джинчуррики ухитрится погибнуть в аварии. Наверно, никчемный я джинчуррики, если даже выжить самостоятельно не сумел.
- Может быть, сейчас ты и никчемный, - не стал спорить Минато. – Всё приходит с опытом. Или, ты думаешь, древние шиноби уже при рождении могли пускать Катон? Всё приходит упорным трудом. И к тебе придёт, если ты не сдашься.
Провоцировал. Наруто поначалу хотел возразить, заверить, что он никогда не сдастся, и понял беспочвенность этого заявления. Ни к чему оно, если папа и так прекрасно знает, на что способен его сын.
Наруто верил отцу, верил матери, верил Итачи. И в то же время знал, что они много недоговаривают. Есть ли шанс в выезде на полигоны? Возможно ли обойтись одной жертвой, которая была принесена много лет назад при рождении Наруто? В его семье рассказывали эту историю, о сомнениях вспыхнувших, когда прежний джинчуррики при смерти лежал, а Наруто только недавно родился. Потом решили следовать установленным традициям семьи. Уже позже, когда Наруто подрос, ему рассказывали, как его привезли в больницу к умирающему. Как джинчуррики посмотрел на него, потянулся за ручонкой младенца и долго мял в своей, иссушенной преклонным возрастом и неизлечимой болезнью. Только когда он осознал, что уже не сможет поддерживать себя, когда устал от борьбы, согласился на эту жертву.
- Я ведь этого ребёнка в жертву приношу, - сказал он. И это были последние слова в его жизни.
